В несвойственной для армейской выучки манере она намеренно громко шлепает босыми ногами по скрипучим половицам и пальцами стучит по кружке, предупреждая его о своем приближении.

– Джеймс… - она зовет чуть более настойчиво, но он ничем не выдает, что слышит, и ей ничего не остается, кроме как приготовиться к удару. Он не нападает. Она обходит его и опасливо опускается на корточки точно напротив темной завесы волос, впутанных в немилосердно вжимающиеся в голову пальцы. Бионика угрожающе гудит в тишине, наталкивая на неутешительную мысль, что еще чуть-чуть – и он собственной рукой снимет себе скальп. – Джеймс, пожалуйста…

Она не ждет, что он отреагирует, но в этот раз он именно это и делает – механически-медленно отнимает лицо от ладоней. В темноте выражение не читаемо, но его выдает дыхание – хриплое с присвистом, влажное. Когда-то давно, когда ему было плохо также, как сейчас, она обнимала его, прижимала к себе и долго-долго гладила по спине, по волосам… Когда-то давно он давался, он шел к ласке, он ей доверял. Знать, чем окупилось его доверие, было для нее невыносимо. Молоко плескалось о стенки кружки в немилосердно трясущейся руке, грозя пролиться.

– Выпей, - просит она, и голос дрожит от эмоций. – Тебе нужно.

Баки, словно в ответ на дрожь ее голоса, громко клацает зубами. Раз, другой, а затем он перестает сдерживаться и крупно вздрагивает всем телом, руша стылую неподвижность.

Последние пару дней единственным, что он ел, не считая горстей таблеток, была глюкоза. И вода. Не то, чтобы скрываясь с едва живым солдатом в глуши цивилизации от всех и вся, у нее было так уж много возможностей подумать о съестных запасах, но факт оставался фактом – мужчина весом под сотню, с ускоренным метаболизмом и регенерацией, голодал. И это было нехорошо. Если в их вынужденном положении вообще имелось хоть что-то хорошее.

Баки не взял кружку. Только посмотрел, и ей не нужно было видеть, чтобы знать, куда именно.

У нее задрожали губы и по щекам покатились совершенно бесполезные слезы.

– Мне было плохо. Я не мог уснуть, и ты приносила мне теплое молоко, - Баки озвучил так, словно процитировал по памяти заученный наизусть, кем-то написанный текст. – Не знаю, вели ли об этом записи и читал ли их Пирс, но он, сука, основал на этом свой собственный блядский ритуал… - ровный голос дрогнул, в одно мгновение переполненный ненавистью и злобой. – Солдат плевать хотел на все это, у него не было моей памяти, а у меня его есть, и я…

Откровение оборвалось на середине. Снова повисла тишина, в которой обостренному слуху вполне могло быть доступно, как безудержные слезы, срываясь с ее подбородка, мелкими каплями падали на пыльный стылый пол.

Она колола его, и он молчал о том, что помнит, она промывала его раны и поила с руки, и он ничего не сказал. Не видя и не пробуя содержимого кружки, он вспомнил молоко. Спустя бесконечные семьдесят лет.

– Я не мог заснуть. Охрану жутко донимала собственная невозможность поспать, и тогда они звали тебя. Ты приносила молоко и… и книжку. Какую-то русскую-народную нелепицу.

Она слышала все, о чем он говорил, не могла не слышать, хотя уже давно стекла по сырой стене на пол, ослепнув от слез и задыхаясь в беззвучных рыданиях.

– Меня от еды выворачивало. Особенно поначалу. И ты примешивала к молоку мед, а чтобы я зубами не колотился о край, ты кусок капельной трубки приноровилась опускать в кружку вместо соломинки. Не знаю, что они с тобой делали, и как работает эта чудовищная штука в твоей голове, но…Ты это помнишь?

– Джеймс, я сделала это с тобой, - слезы кончились, оставив после себя тупую пульсацию фактов.
– Добровольно, а не по чьему-то приказу. Вот, что я помню.

Баки словно вовсе ее не услышал.

– У меня спина болела. Из-за руки, - раздался звук, похожий на скрежет – Баки небрежно поскреб металлическое плечо.
– После ломок особенно сильно. Ты спрашивала, болит ли что-то, я ничего не говорил, а однажды ты просто велела мне перевернуться на живот. У койки стояла охрана с автоматами. Я думал, стрелять станут или удары прикладами отрабатывать, но ты выставила их за дверь. Всегда выставляла, когда приходила.

Он договорил, дрожь зубов наслоилась на шелест пластин, когда Баки обеими руками обхватил тело поперек, словно пытаясь согреться или защититься, или уменьшить боль, заняв в пространстве меньшую площадь.

Раненый, голодный, замерзший, усталый. За неполные десять минут в пересчете на количество слов он сказал ей больше, чем за последние несколько дней, включая сам момент их встречи впервые с роковых событий 46-го. И были это ни разу не обвинения, которых она ожидала.

– Джей… Баки… - имя кинжалом встало поперек горла, цеплялось о зубы, путало мысли.

«Солдатик, ну пожалуйста, ляг, - хотелось ей повторять заученные давным-давно монологи, обращенные к безымянному в то время пленному.
– Тебя никто не тронет. Никто не ударит. Пожалуйста, перевернись на живот. Они ушли, видишь? Посмотри. У меня ничего нет. Я не стану ничего тебе колоть».