В первый день солдат так и не перевернулся. На следующий день лежал камнем, который расслабить было все равно, что раздробить гранит. Еще через несколько дней он сам подался к руке, нерешительно, словно дикий зверь, позволил пальцам единожды огладить литые мышцы.

Солдат, вспомнивший свое имя – Баки – переворачивался всегда. Он знал, что за просьбой «перевернись» его ждало облегчение, а не пытка, он доверял, слепо тычась лицом в подушку и подставляя измученную тяжестью протеза спину теплу умелых рук.

– Баки, пожалуйста, ляг, - она шепчет чужим голосом наивной девчонки из далекого 45-го, проваливаясь в собственные же воспоминания. И Баки подчиняется на удивление легко, быстрее себя самого семидесятилетней давности. – Здесь никого нет…

«Здесь пустошь на километры вокруг. Нас здесь не найдут. Тебя больше не станут искать…» - где-то в куче израсходованного на перевязки тряпья, в не стертой до конца крови еще валялся вырезанный крошечный «жучок», от которого у Баки еще не сошел до конца кровавый рубец, тянущийся припухшей вертикалью от шеи к затылку.

Баки юлозит по матрасу и перекатывается на живот, словно и не было этих семи десятилетий, словно не нарекал ее в насмешку Карпов Вдовой Солдата, а Лукин не отождествил с ГИДРой. Баки замирает и стонет едва слышно в отсыревшую подушку, когда впервые за семьдесят лет позволяет чужим рукам коснуться спины, огладить уязвимую, чувствительную границу перехода. У Солдата не болела спина, у него вообще ничего никогда не болело, и не волновало это никогда и никого. У Баки вне режима Солдата случались особенно плохие дни, как две прошедшие недели, когда болело всё и очень сильно. Болела шея, после того, как в ней побывал охотничий нож, болело левое плечо, а за ним вся левая сторона тела от того, как яростно он отбивался от ищеек ГИДРы, раскалывалась на множество мелких осколков голова от того, что ему снова почти прожарили током мозги. Баки было больно, ему было страшно и он почти не пытался это скрывать. Поэтому он покорно перевернулся, поэтому подставлялся под неожиданную ласку, поэтому сам искал телесного контакта.

Он устал быть один.

Солдату было все равно на окружение, если это не мешало или не способствовало выполнению миссии, Солдат не нуждался в контакте с людьми, его программой это было не предусмотрено. После битвы на геликарриере и смерти Пирса Баки избегал людей, чтобы выжить самому и не навлечь опасность на невинных. Но он так устал… Когда собственное тело предает, без предупреждения швыряя в мрачное бессознательное, одному плохо, одному страшно, одному больно. Поэтому Баки доверчиво подставил спину, поэтому зажмурился, пытаясь насильно воскресить в памяти поврежденные образы. Он помнил холодный 45-ый год. Он помнил его слишком хорошо.

У него болела спина, и вместо того, чтобы закармливать его обезболивающими или морозить в криогене, она делала ему массаж, поила теплым молоком и читала сказки. Поэтому Баки помнил 45-ый почти так же хорошо, как Стива.

Вот только Стив совсем недавно предотвратил конец света, не дав городу улететь в космос. Ему не сдались проблемы ГИДРы, которые Баки, несомненно, навлек бы, если бы пришел к Стиву. Он не пришел. А она к нему пришла, она… за ним пришла, совсем как тогда, чтобы забрать его из цепких щупалец. Она лечила его и поила молоком, она была рядом с ним.

Баки трудно было примириться с мыслью, что ему все это не снится, поэтому сначала он пытался игнорировать. Думал, что крики с соседнего подобия кровати скоро утихнут, и он проснется в какой-нибудь камере или сразу в кресле для обнулений, отплевываясь от ледяной воды, которую на него выльют, чтобы привести в сознание. Он пытался отрицать, потому что видел, ну или верил, что видел, как ее убивали, самим фактом ее смерти загоняя в его подкорку одно из кодовых слов. Баки пытался изо всех сил не купиться на подлый обман, но это было так сложно… так невыносимо тяжело и нестерпимо больно.

В заброшенном доме в богом забытом нигде, обследовать которое Баки пока физически не мог себе позволить, было холодно и сыро, матрас весь пропах плесенью, снаружи голодным волком-одиночкой выл ветер, и снилось ему совсем не то, что могло бы помочь согреться. Раздельно спать в таких условиях согласно элементарным законам выживания было противопоказано, но она не шла к нему, а он не звал. И не смел напроситься. Хотя первый раз, когда они оказались в одной постели, случился семьдесят лет назад именно по такой причине: Баки замерз, и самым быстрым способом его согреть было поделиться теплом тела.

Они спали вместе и делились не только теплом, это Баки помнил особенно хорошо, невзирая на все попытки забыть.

Вот сейчас она сидела рядом, живая, и Баки так хотелось, чтобы все случилось, как в 45-ом.

Она убирает руки, чувствуя его напряжение, и он, пользуясь моментом, перекатывается на спину, чтобы видеть темный силуэт на краю матраса. Ничего не объясняя, он просто хватает ее за руку и с силой тянет на себя, роняет себе на грудь так, что ее выпирающая ключица в ночной тишине громко ударяется о металл протеза.