Все еще пребывая разумом там, в далеких и безвозвратно ушедших 30-х, в беззаботной юности Джеймса Бьюкенена Барнса, Баки отрешенно штриховал карандашом разлапистые еловые веточки в углу страницы, когда в двери защелкали замки. Отточенными до автоматизма движениями Баки спрятал блокнот и дневник, разгладил до идеального состояния все складочки на покрывале, приготовившись услышать и выполнить заученный приказ.

— На выход! — пробасил охранник, едва приоткрыв дверь.

Привычный расклад был солдату знаком. Уборная, бритье в присутствии двух вооруженных охранников, сопровождение до кухни, где его ждал уже скомплектованный завтрак без права на личный выбор.

Далее полагалось в сопровождении вернуться обратно в комнату, но сегодня что-то пошло не так уже на выходе из кухни, где его без объяснения причин увели совершенно другим коридором. Первые метров тридцать Баки отчаянно пытался вести себя примерно и вопросов не задавать, но потом коридоры начали расходиться развилками, и чутью Баки это очень не понравилось.

— Куда мы идем? — спросил он, хотя спрашивать никто не позволял, и сбавил ход, хотя его эскорт продолжал чеканить шаг в прежнем темпе, поэтому две широкие груди очень скоро врезались в спину Барнса, припечатав где-то между столкнувшимися телами цевья винтовок. — Куда меня ведут? — повторил вопрос Баки, не собираясь уступать.

Двое, шедшие спереди, посмотрели грозно и с недовольством, переглянулись, после чего один из них ответил:

— В град стольный.

И это ничуть не добавило Баки понимания.

— Я не понял, — он посмотрел открыто на того, с кем говорил, ничуть не сдвинувшись под натиском в спину.

Охранники снова переглянулись.

— Приказано доставить тебя в Москву. Поэтому кончай упираться и прибавь шагу, — его ткнули в спину винтовкой, попав не совсем по шрамам, но где-то очень близко, отчего Баки пробрало аж до копчика: пластины железной руки пришли в движение, пальцы спазмически сжались, готовые сию секунду вогнать ствол охраннику в глотку.

И видимо, эта готовность красноречиво отразилась у Баки на лице, потому что ударивший его враз побелел и отшатнулся на пару шагов назад. Трое его напарников одновременно встали в оборонительную стойку и вскинули оружие.

Барнсу терять было нечего.

— Мне нужно вернуться в комнату, — как можно четче выразил он свою претензию, не сводя взгляда с одного из охранников, насколько он знал — не командира, но званием выше остальных.

Где-то позади уже слышался топот бегущих ног и треск ненавистных шокеров, который Баки не столько слышал, сколько ощущал кожей, каждым мельчайшим вздыбившимся волоском.

— Что происходит? — это был требовательный голос командира, с остальными членами группы вбежавшего в коридор. Все вместе они обступили Баки плотным кольцом.

— Командир, объект не…

— Я оставил в комнате блокнот, — перебил Барнс, спонтанно решив, что если будет максимально честным, все обойдется, после чего медленно обернулся к командиру лицом. — Я хочу его забрать.

Баки еще не решил, что будет делать, если ему все-таки не позволят вернуться. Не придумал он, как поступит, если они захотят просмотреть записи. Лишь одно он знал наверняка: он не оставит здесь дневник. Он не отдаст им в руки тайны, пусть даже не свои. Особенно не свои, ведь это из-за него, из-за его вопросов она оставила ему дневник. Доверила ему дневник, и если за него теперь придется драться, если за него придется убивать, Баки не задумается ни на секунду.

Напряжение росло и в переносном, и в самом буквальном смысле: со всех сторон разрядами трещали шокеры, в боковом зрении мелькали голубоватые электрические дуги, и Баки незаметно для самого себя принял защитную стойку, готовясь отражать нападения.

— Приказано не калечить! — командир забористо выругался, после чего поднял одну руку открытой ладонью вверх, давая знак команде. — Солдат! — его требовательный взгляд замер на Барнсе. — Кроме блокнота… претензии имеются?

По тону и обстановке в целом Баки быстро сообразил, что это один из тех вопросов, на которые есть только два ответа. Оба предельно конкретны.

— Никак нет! — отчеканил Барнс и, сделав над собой усилие, выровнялся, пытаясь выглядеть менее грозным.

Командир все еще не сводил с него взгляда.

— Приказ: «сесть в машину и ехать, не оказывая сопротивления и не создавая прочих помех» будет исполнен, если с тобой будет твой блокнот?

— Будет исполнен! — ровно и по-уставному внятно ответил Баки.

— Коваленко! И вы трое! — мечущий молнии взгляд наконец-то оставил Барнса, обратившись к охранникам. — Сопроводите солдата назад до его комнаты, и пусть он хоть черта лысого оттуда вынесет! Но сядет, наконец, в хренов грузовик! — проскрипев сапогами по полу, командир направился дальше по коридору, туда, куда изначально сопротивлялся идти Баки, и, развернувшись уже на приличном отдалении, рявкнул откуда-то из темноты. — И оденьте его! Наверху не месяц май!

Лично забрав вожделенный дневник, а под шумок и блокнот, Баки всерьез задумался над происходящим. Привыкшие к его тихому поведению, охранники явно перетрусили, стоило ему лишь продемонстрировать готовность к сопротивлению. Кроме того, его запретили калечить, что заставило их нервничать еще сильнее, потому что, фактически, им связали руки. А еще командир… Он явно был зол, и даже не скрывал этого. Он нервничал. Причем, не из-за самого факта, что Баки оказал сопротивление, а именно из-за того, что им пришлось задержаться, выбиться из графика.