— Как, например, иностранного гостя и его очаровательного экскурсовода? — спросил Баки, слегка осмелев, то ли после предыдущего сомнительного успеха, то ли от обстановки в целом.

— Именно.

Наверное, ему еще долго предстояло возрождать в себе достойного роли джентльмена, потому что, по всем существующим представлениям, джентльмену полагалось вести идущую рядом даму под руку, особенно, по таким жутко заснеженным дорогам и обледенелым лестницам. Барнс же не знал, как к своей даме — такой даме — подступиться.

— Я не могла говорить с тобой в бункере, — вдруг заговорила она, когда, выйдя совершенно другой дорогой, чем попали в здание, они не спеша шли по расчищенной и лишь слегка припорошенной все еще идущим снегом площадке перед центральным входом. — Было слишком рискованно. Но здесь нас никто не услышит, поэтому мы можем говорить, не опасаясь. Ты можешь задавать вопросы. И если… если я смогу, то отвечу на них.

Снег сыпал мелкой крупой, впереди простирался город. Насаждение серых зданий, чьи несовершенства и разрушения так удачно скрывала расстелившаяся повсюду белая пелена, под завесой которой не было видно ни грязи разрытых дорог, ни воронок взрывов, ни прочих ужасов войны, которая и Москву не обошла стороной. Москву не обошла, но Кремль оставила нетронутым, так что его нерушимые стены предстали взору Баки в еще более грозном величии, чем он рисовал в своем воображении, основанном на тех жалких крохах политически профильтрованной информации, что доходила до Запада, просачиваясь сквозь Железный занавес.

Они были все еще достаточно далеко, совершенно с другой стороны от площади, но первые выводы для себя Барнс уже сделал, а красные, стремящиеся в небо звезды не смог скрыть даже снег.

— Почему? — наконец, после долгого молчания, спросил Баки и, оторвавшись от созерцания пейзажей, украдкой посмотрел на нее, на белеющий профиль с кроваво-красным акцентом на губы. — Ты могла бы жить обычной жизнью, никто не знал бы о твоем прошлом. Почему ты раскрыла себя?

— Моего отца убили. А дело всей его жизни, создаваемое во благо человечества, в чужих неумелых руках превратилось в новейшее орудие пытки, Философский камень для разведывательных организаций всего мира и предмет торгов, за который готовы сокрушать режимы, продавать целые страны, людские жизни и все моральные ценности вместе взятые. Зная это, я бы не смогла жить. Ни спокойной жизнью, ни какой-либо другой.

Такая позиция Баки была ясна. Не то, чтобы он до конца понимал все причины и следствия, но он достаточно близко знал человека, для которого честь и мораль стояли выше всего на свете, включая инстинкт сохранения собственной жизни. При этом едва ли было замешано кровное родство. Поэтому он понимал. Хотел верить, что понять ему по силам.

— Почему русские? — он задал свой следующий вопрос, отрешенно глядя вдаль, на те самые красные звезды. — В смысле… Почему ты выбрала Союз и их спецслужбы, а не, скажем, любую другую страну?

— Я не выбирала, — ее голос не изменялся, и Барнсу тяжело было определять эмоции, поэтому он снова вернул взгляд к ее лицу. Они шли медленно, шаг в шаг рядом, почти соприкасаясь руками, и ее профиль читался легко — спокойный, отрешенный, он нисколько Баки не помог. — Мне было шестнадцать. Гитлер только год, как был де-юре у власти, но его заимствованная у Ницше и переиначенная идея о Сверхчеловеке уже нашла своих приверженцев, включая моего отца. Потом ГИДРа отрастила свою первую голову в лице Шмидта, и… уже тогда отец понял, кто встанет у власти де-факто. Мама к тому времени уже умерла, но отец боялся, что мишенью в случае чего могу стать я. Шантаж, угрозы… Он не стал дожидаться, когда в дверь постучат. В его лаборатории случился несчастный случай — я погибла. Той же ночью поездом через польскую границу меня переправили в Союз. Десять лет мы не поддерживали никакой связи. Десять лет я об отце ничего не знала. А потом мир за Железным занавесом провозгласил имя Капитана Америка, и я узнала одновременно две вещи: что отец создал его, того самого Сверхчеловека; и что за это он отдал жизнь, унеся с собой в могилу тайны, цена которых не названа до сих пор. Русских я не выбирала, но их страна влиятельна на мировой арене, у них мощный разведаппарат и лучшая после американцев научная база. Только получив ко всему этому доступ, я смогла узреть истинные масштабы катастрофы, — прервавшись, чтобы поглубже вдохнуть, она еще сильнее замедлила шаг, вынуждая Баки подстроиться, потом вдруг повернулась к нему, ловя на себе его взгляд. — Поверь, я хотела бы ослепнуть.

Улица между сплошными рядами пятиэтажек, по которой они шли, была широкой, более-менее проходимой. По пути Баки заметил несколько человек с большими метлами и лопатами, они сгребали снег, расчищая дорожки. Здесь было много лавочек, заметенных снегом, и кованые фонарные столбы по три белых плафона на каждом. На углу одного из домов в снежной взвези зоркий глаз Барнса прочитал русское название:

«Арбат».

— Что может быть хуже последствий войны, всколыхнувшей весь мир? — спросил Баки, лишь чтобы оформить мысли в хоть какой-то, способный нарушить молчание вопрос, потому что он наверняка знал — может.

— Война не закончилась, она просто видоизменилась, замаскированная под чужие интересы. Как видоизменили они идеи отца. Не идеи Гитлера, не Шмидта — их они воспели, прикрыв благими целями и деньгами. Американцы в том числе. Отец верил в Сверхчеловека прежде всего как в Человека — не гениального учёного, не идеального солдата, не командующего армией сверхлюдей на страже чьих бы то ни было государственных границ. Но хуже всего даже не это. Это закономерный и ожидаемый итог, — она остановилась, развернувшись к Барнсу и заставляя его замереть. — Отец создал его, Баки! Венец своего творения. И его смерть можно было бы даже счесть оправданной и оплаканной в восторженных статьях, если бы Стив… был все еще жив. Но он… он оттого и стал венцом отцовских достижений, что потопил тот самолет, унеся с собой все лучшее, и оставив после себя лишь хаос. Это хуже всего. Это и всё, что случилось после, что происходит до сих пор.

— Мне жаль, — немного погодя, очень четко и даже искренне произнес Барнс, незаметно для самого себя засмотревшись на маленькую девочку, которая со своим, должно быть, братом, резвилась в сквере, мимо которого они шли, и смех ее на слуху у Баки звучал далеким перезвоном колокольчиков.

Малышка смеялась, малышка жила, как жили там, за океаном, его сестры, которые, наверно, уже оплакали его, и тоже научились заново смеяться. Во всяком случае, Баки очень хотел, чтобы было именно так.

Проследив его взгляд, она улыбнулась, и ее полное ненависти сердце вновь наполнилось теплом и надеждой. Потому что он — человек, к которому в свое время никто не проявил жалости, все еще помнил, каково это — жалеть, каково это — жить, пусть и в мире, который методично рушит собственные основы.