Даже его бионическая рука против… этого – того, что увидел Баки в той ванной – казалась почти безобидной, любимой и родной.

Баки знал, что ГИДРе известны разные способы подчинения, он знал это на собственном плачевном примере, но… он убедил себя, пожалуй, слишком легко и слишком рано, в том, что ничего тогда, в 45-ом, не было.

Сыворотку она ввела себе незадолго до того, как за ней пришли люди Карпова. Потом случилось все то, чего Баки не помнил. Потом ее заморозили. А разморозили только в 1972-ом, почти сразу после смерти Золы. Она была все также ценна для советской версии ГИДРы, возглавляемой на то время преемником Карпова, молодым и не по годам амбициозным Лукиным. Она по-прежнему была жемчужиной их коллекции, поэтому ее держали вдали от полевой работы, исключая беспрецедентные случаи ликвидации, требующие, помимо навыков убийства, навыки внедрения и шпионажа. Почти всегда по части новейших медицинских и био-разработок, прямо или косвенно связанных с военными целями. О ней не вели записей: никаких журналов, никаких отчетов, никаких сводок, никаких упоминаний нигде, ни под каким именем и ни при ком, кроме тех избранных, кто был посвящен в ее существование. Опасаясь затронуть что-либо, касающееся интеллекта, ей ни разу не стирали память, ее даже не накалывали химией – просто однажды вживили какую-то дрянь, надежно разделившую ее память на ту, что нужна была ГИДРе, и на ту, что надежно хранилась под замком из чипов и микросхем. Нетронутая, но недоступная. До тех пор, пока, благослови Господь Старка-младшего, сотворенный им Альтрон не вынес подчистую всю кибернетику планеты, включая ее программу.

Надолго или нет, но ей этого хватило, чтобы сорваться с крючка, а уже после едва ли кто-то был в состоянии ее найти. Официально ее не существовало. Неофициально в один и тот же момент времени она могла быть десятком разных личностей, с десятком внешностей и десятком подставных биографий, способной свалиться, в самом буквальном смысле, снегом на голову абсолютно любому, и он бы даже не понял, откуда прилетело. Как и Баки не понял, когда, как и зачем она притащила его в тот дом без адреса, раскромсала (на зависть аккуратно, сам Баки так бы не смог) ему череп, вытаскивая трижды проклятый трекер, а потом еще и выхаживала его, пока где-то там в космос улетал целый город.

А потом Баки очнулся и, залетев с ножом в ванную, нашел ее, абсолютно безбоязненно и беззащитно стоящую к нему спиной, вдоль которой от линии роста коротких волос на затылке по позвоночнику вниз тянулась тонкая, мерцающая линия голубоватого цвета – ее приводной ремень, ее шипованный ошейник, с которым имел право тягаться лишь втравленный ему в мозг код Зимнего Солдата.

Плод его больного воображения оказался реальным. Оказались реальными те одиннадцать месяцев с апреля 45-го по март 46-го.

Голова Баки грозила расколоться на части – слишком больно было принять за правду то, что когда-то также больно было назвать ложью.

Стив был настоящим, потому что Баки видел его собственными глазами. Стив был настоящим, потому что о нем не умолкало ни одно средство, способное, так или иначе, передавать информацию.

Но и она… оказалась настоящей, потому что Баки тоже ее видел. Баки ее слышал. Он даже… ее трогал, осторожно и боязливо, как трогают мираж или стараются развеять хмельную дымку. Вот только кроме самого Баки ее не видел больше никто, никто о ней не говорил, мир не кричал направо и налево ее имя. Мир вообще про нее не знал.

Логика Баки горела прахом. На одно бесконечно долгое мгновение он ощутил себя пациентом психушки, который все никак не мог определиться, что же ему делать: паниковать, хохотать до рези в животе, плакать, кричать, бежать или просто упасть на пол и забиться в истерике.

В конце концов, он ничего из этого не сделал, а просто замер на месте, повторяя, как заведенный болванчик, раз за разом, одно и то же:

– Настоящая. Настоящая. Настоящая…

– Настоящая, - прошептала она, отбирая у него нож, глубоко ушедший лезвием в ладонь, пока он неосознанно пытался доказать себе через боль, что не спит, не бредит, что это не очередная игра его расшатанной памяти. – Настоящая, Баки. Я здесь.

А потом, без трекеров внутри, без изнуряющей бесконечной погони и игры в прятки со смертью, без полного и неизбежного одиночества, наступило затишье, то самое, что обычно случается перед бурей.

Потом случился душный, шумный, бурлящий обыденной жизнью Бухарест и крохотная квартирка, в которой, впрочем, сполна хватало места двоим сумасшедшим, в ночной тиши поднимающим весь дом отнюдь не жарким сексом, как всем поголовно казалось, а выкручивающими все кости кошмарами.

Еще чуть позже случилась та самая буря – теракт в Вене – и фрукты с рынка Баки так и не донес домой, своего призрака он там так и не нашел, только Капитана Америка при полном параде и стреляющий на поражение спецназ.

– Не все решается кровью, Баки.

– А она льется и льется.

Пожалуйста. Только не ее кровью, только не опять!

Она ушла, как и полагалось призраку, растворилась в воздухе, не оставив следов своего существования. Такова была их изначальная договоренность: придут за одним – другой должен будет исчезнуть. И она исчезла, исчезли все ее вещи, ее еда – их общая – нормальная еда, из квартиры исчез даже ее запах.

И Баки никому про нее не сказал. Даже Стиву, особенно ему, ни слова не сказал. У Стива и так будут из-за него проблемы, кроме того – и в этом Баки был с собой предельно честен – он все еще не был стопроцентно уверен, что у него окончательно и бесповоротно не съехала крыша и что она – не плод его извращенных фантазий. Что очень могло быть, ведь документально ее нигде не существовало, а каков мог быть толк от его слов, если он сам в них не верил.

Потом случилось возвращение в ненавистную до дрожи Сибирь, и одновременно почти свершились вендетты вакандского принца и известного всему миру американского миллиардера.

В один момент честь и совесть американской нации – Стивен Роджерс – стал преступником, поставившим свое личное, предвзятое мнение выше мнения ста семнадцати стран. И ради кого все? Ради свихнувшегося киллера, который собственным глазам давно не верил и в любой момент мог устроить массовую резню средь бела дня, лишь услышав десяток заветных слов? Ради киллера, однажды посланного его, капитана, убить? Ради киллера, посланного однажды достать сыворотку и ради этого хладнокровно убившего человека, которого некогда знал – хорошего человека, мужа, отца.