Она сжала пальцы мужа. Корделии было страшно за них обоих. Если Мэтью рассержен, рассуждала девушка про себя, если он обрушится на друга с упреками после того, как тот открыл перед всеми сердце и поделился самым сокровенным, то Джеймс будет страдать. Но и Мэтью должен был страдать при мысли о том, что его представление о браке и отношениях Джеймса и Корделии оказалось абсолютно неверным.

– Кристофер и Томас наверняка планируют отвлечь Мэтью, – сказала она. – Но идти в комнату отдыха он едва ли захочет… У меня есть идея.

Корделия оказалась права. Все четверо сидели в гостиной. Она ждала Мэтью в коридоре, нервно сжимая и разжимая пальцы.

Он был взъерошен, одежда сидела плохо; у него было усталое и бледное лицо. Мэтью был совершенно трезв, и поэтому смотреть на него было больно. Как будто, отказавшись от спиртного, он лишился доспехов, защищавших от внешнего мира. Теперь его единственной защитой оставалась гордость – то самое чувство, которое помогло подняться с тротуара на улице около Адского Алькова и тщательно вычистить руки носовым платком с таким видом, как будто это не его только что тошнило на краю сточной канавы. Гордость, которая заставила его выпрямиться, спокойно посмотреть на Джеймса и Корделию и произнести:

– Все в порядке. Я знаю, о чем вы собираетесь мне сообщить. В этом нет никакой необходимости.

Джеймс побелел, словно ему в бок воткнули кинжал. Корделия заговорила:

– Нет, не все в порядке, Мэтью. Мы не хотели, чтобы так получилось. То, что сделала Татьяна… браслет изменил не только жизнь Джеймса. Он изменил и мою судьбу. И твою тоже. Каждый из нас совершал поступки, которые и в голову бы не пришли, если бы мы знали правду.

– Возможно, все так, как ты говоришь, – пожал плечами Мэтью, – но это не меняет ситуации, в которой мы очутились.

– Напротив, все изменилось, – возразил Джеймс. – Раньше ты имел все основания считать, что я никогда не любил и не люблю Корделию. Ты никак не мог знать того, чего не знал я сам.

– Все это не имеет значения, – произнес Мэтью.

Его голос резал, как клинок. Корделия похолодела. Мэтью был известен своими частыми переменами настроения. Он мог менять свой взгляд на проблему буквально в течение пяти минут, но она в жизни не могла представить, что услышит от Мэтью фразу «все это не имеет значения».

– Нет, имеет, – горячо воскликнула она. – Мы любим тебя. Мы понимаем, что сейчас совершенно неподходящее время для всяких неожиданных открытий, для всех этих душещипательных разговоров…

– Прекрати. – Мэтью поднял руки. В тусклом свете ламп, горевших в коридоре, она заметила, что у него дрожат пальцы. – Когда я слушал тебя, Джеймс, сейчас, в библиотеке, я думал, что все это время находился рядом с тобой. Ничего не замечал, ничего не знал.

– Я же объяснял, – вздохнул Джеймс. – Браслет…

– Но я же твой парабатай, – перебил Мэтью, и тогда Корделия поняла, что он испытывает гнев и отвращение по отношению к себе, а вовсе не к Джеймсу. – Я был с головой погружен в свои проблемы и не замечал очевидного. Я же знал, что ты не можешь любить Грейс, что это не имеет смысла. Я изучил твое сердце, знал, какая девушка может тебя привлечь, а какая – нет. В ней не было ничего, за что ты, тот, кого я так хорошо знал, мог бы полюбить ее, – и все же я смирился с этим абсурдом, списал твою ненастоящую привязанность к ней на причуды человеческой натуры. Сколько же ошибок я наделал… Я был слеп и глух…

– Мэт, – в отчаянии прошептал Джеймс. – В том, что случилось, нет твоей вины.

Но Мэтью печально качал головой.

– Неужели ты не понимаешь? – сказал он. – Корделия на рождественском балу сказала мне, что любит тебя. И я подумал: что ж, хорошо, я могу испытывать разочарование, могу злиться на тебя, пусть и недолго. Я решил, что имею на это право. Но теперь… как я могу обижаться и сердиться? Я не могу сожалеть о том, что ты получил свободу, что теперь ты имеешь право любить женщину, которую выбрал. Я не могу сердиться на тебя, поскольку ты не сделал ничего дурного. Я могу злиться лишь на себя самого.

И с этими словами он развернулся и ушел в гостиную.

Пока Мэтью не было в комнате, Кристофер и Томас прикидывались, будто играют в карты. По крайней мере, Томас прикидывался. Он не знал точно, чем занимается Кристофер; возможно, друг изобрел какую-то новую карточную игру, забыл сообщить ему об этом и с довольным видом играл по правилам, известным лишь ему одному.

Алистер не поднимал глаз от книги, пока Мэтью не вернулся. У Томаса сжалось сердце – он догадывался, что разговор с Джеймсом расстроил друга. Мэтью выглядел как человек, которого мучает лихорадка: щеки раскраснелись, глаза блестели.