— Что же это выходит? — наконец спросил он.

Сады молчали.

— Значит, я теперь самый старый?

Ну да, сказали сады.

— Самый старый… Симон Дряхлый?

Протянув руку, Симон дернул витой шнур. Где-то в доме задребезжал колокольчик. Вскоре в кабинет вошел Римингал-младший, сын управляющего. Его отец — человек, верней которого Симон не знал на земле и под землей — прошлой осенью слег после удара. Годы взяли свое, как кредиторы — имущество должника. Римингал угасал, и уходил счастливым. Хозяин сохранил за ним комнату, где толстяк прожил столько лет, хозяин приставил к нему заботливую сиделку, а сын — лучший сын на свете, и Римингалы продолжат свою службу у величайшего из магов. Улыбка не сходила с лица управляющего; слегка кривая, она вмещала в себя всю радость мира.

— Да, хозяин? — Римингал встал на пороге.

— Кувшин воды, — приказал Симон. — Холодной, из родника. Две оловянные кружки. Одно сырое яйцо. И поторопись!

Римингал не двинулся с места.

— Пула ругаться станет, — буркнул он. — Очень сильно.

— При чем тут Пула?

— Она жаркое стряпает. В соусе с черносливом, как вы любите. И красную шурпу. Люля-кебаб из молодой баранины. Фасоль с кунжутом. Хотите кебаб?

— Не хочу. Неси воду и яйцо. И кружки.

— Ругаться станет. Хотите шурпы?

— Сожри тебя Шебуб! Вместе с Пулой.

— Чего нас жрать? Это вы яйцом давиться будете…

Горько стеная, Римингал удалился — воевать с грозной Пулой. Война, судя по результатам, закончилась мировым соглашением. Молодой управляющий доставил в кабинет поднос с кружками, водой и яйцом, будь они неладны, а также с миской дымящегося кебаба, украшенного кольцами лука, свежей лепешкой и пиалой, где лежала горка фасоли. Выскочив за дверь раньше, чем кебаб полетел ему в голову, Римингал удалился, насвистывая «Вай-мэ, сары гелин».

Сев к столу, маг пренебрег лакомствами. Отодвинув поднос на край, он взял кружку и поставил перед собой. Развел ладони — так, чтобы между стенками кружки и руками оставался зазор в три пальца. Воздух над столом задрожал, кружка шевельнулась и начала плавиться. Симон развел ладони шире. Лужица олова тускло блестела. На поверхности жидкого металла колыхалась пленка цвета соломы. Вот расплав застыл, сделавшись мутным, с серым отливом. Литейщик, тот еще хитрован, подмешал в олово изрядную толику свинца.

— Видишь? — спросил Симон у пустого кресла в углу.

Кресло скрипнуло.

— Нет, Инес, я не про свинец. Не пугайся, я в своем уме. Я знаю, что тебя нет. Ты умерла, я сам сжег твое тело. Даже если ты есть, ты не здесь. Ну и что? Мне надо с кем-то разговаривать, и лучше с тобой. Смотри: я помещаю кружку в пламя, и кружка меняет форму. Кружка — это порядок. Пламя — хаос. Продолжим?

Резким движением он сбросил оловянный блин на пол. Взял вторую кружку, побольше, налил воды из кувшина. Ладони вернулись на прежнее место; минута, другая, и в кружке забулькало. Вверх, изгибаясь, как танцовщица, потянулся легкий парок.

— Я помещаю воду в металл. Металл я помещаю в пламя, — Симон дохнул на пар, и струйка отклонилась к окну. — Металл сохраняет форму. Вода — меняет. Вода — порядок. Пламя — хаос. Управляемый, но все-таки хаос. Моего управления достаточно, чтобы пламя не расплавило металл; хаоса достаточно, чтобы пламя испарило воду.

Взяв яйцо, он бросил его в кружку с водой.

— Следи, Инес, — вода, начавшая было остывать, вновь закипела. — Ты обожала такие опыты. Я смеялся над тобой, злился, запрещал тратить время на пустяки… Следи за мной; можешь смеяться. Я не обижусь.

Вода кипела все сильнее. Яйцо вертелось, билось о стенки кружки.

— Я помещаю воду в металл, и яйцо в воду. Сейчас оно сварится вкрутую. Изменится, станет плотным. Из него больше не вылупится цыпленок. Варим дальше…

Яйцо треснуло. Наружу, быстро схватываясь, полез белок.

— Если пламя — хаос! — усилится, вода выкипит. Яйцо сгорит, превратится в уголь. В конце концов, расплавится металл. Все дело в пропорциях хаоса, а пропорции диктую я…

Симон поднял руки к потолку. Дождался, пока вода остынет, и ловко выхватил яйцо. Сжал в кулаке, превратив в кашу из белка, желтка и обломков скорлупы.

— Я помещаю яйцо в руку. Сдавливаю, и яйцо меняет форму. Яйцо — порядок. Давление — хаос. Пропорции хаоса — мой выбор. Сожму слабее — треснет скорлупа. Сильнее — раздавлю целиком. Хаос вторгнется в порядок, порядок изменит форму. Скажешь, пустяки? Конечно, пустяки. Сварить яйцо, вскипятить воду — это сумеет мясник и прачка, шлюха и пастух. Правда, им понадобится костер. Но какая разница, откуда возьмется хаос?

Словно в ожидании ответа, старец долго глядел в угол. Впору было поверить, что Красотка слушает его, забравшись в кресло с ногами и укутав колени пледом.