Золотистая корочка радовала глаз. Как минимум на вид все в порядке. Рика с облегчением выдохнула, надела кухонные рукавички и достала гратен. Затем накрыла на стол, позвала Рёске, они пожелали друг другу приятного аппетита и принялись за еду.

Вилка с хрустом вонзилась в панировку и сыр. Снизу, словно лава, засочился горячий соус, выглянули макароны и креветки. Преисполненная уверенности в себе, Рика положила в рот маленькую порцию. «И соли достаточно, и вкус неплох», — уже решила она, но тут вкусовые сосочки выдали совсем другое, не очень-то приятное ощущение. И это ощущение напрочь убило нежный аромат сыра и масла, упругую сочность макарон и креветок. Кажется, она плохо перемешала соус — в нем встречались комочки. Попытка проигнорировать их провалилась: комочки упорно давали о себе знать, мешая наслаждаться вкусом.

Рика поникла и отложила вилку.

— Бешамель я запорола. Невкусно получилось. Извини.

— Вовсе нет! Спасибо за еду.

Дело не в том, что ее кулинарные навыки притупились за восемнадцать лет… Что-то внутри ухнуло вниз — как в самолете при посадке. Скорее всего, и тогда, в школе, гратен вышел таким же. Просто одноклассницы и добрая учительница пожалели ее самолюбие: они, наверное, сочувствовали ситуации в семье Рики. В том маленьком мирке любое ее действие было обречено на похвалу.

Рёске с нечитаемым выражением лица бодро орудовал вилкой, а Рика наконец поняла: пусть даже она приготовила бы отцу этот невкусный гратен, ничего бы это не изменило. У отца не было воли к жизни, его смерть была неотвратимой. Не в ту пятницу, так в другую, не в пятницу, так в понедельник или в среду — отец был не из тех, кто способен сопротивляться.

Это бред — считать, что ты можешь спасти человека, раз-другой приготовив ему домашнюю еду. Сколько женщин страдают, скованные по рукам и ногам этим заблуждением? Спасти жизнь неумелой стряпней… Да хоть бы и умелой. Но такие мысли — перебор даже при завышенной самооценке. Рика наизнанку выворачивалась, чтобы спасти отца от одиночества, веселила его как могла, и все равно у нее ничего не вышло — и едва ли что-то вышло бы, наступи она себе на горло в тот день и разыграй примерную дочь.

«Да и вообще, была ли смерть отца настолько трагична?» — задумалась Рика, жуя невкусный гратен.

Отец вел тот образ жизни, который был для него в какой-то степени комфортным, и не хотел ничего менять, а она вбила себе в голову, что он ужасно несчастен, и изо всех сил старалась что-то с этим сделать. Но ведь отца устраивала такая жизнь. Он изначально не был создан для семейного быта. Рике нередко казалось, что они с матерью лишь обременяли его, хотя думать об этом, конечно, не хотелось. В памяти вспыхнула сутулая спина отца, его длинные худые ноги — он удалялся от нее, не оборачиваясь. Так и было в реальности: отец наотрез отказывался видеть то, чего не хотел видеть, и делать то, что не входило в его планы. От старался дистанцироваться от всего, что его не касалось. Подросшей Рике такой подход к жизни казался удручающим, но отцу было комфортно внутри своей маленькой личной крепости.

— Я тут понял кое-что, — монотонно произнес Рёске. — Мне всегда казалось, что Рэйко популярна… Но за последние дни я обзвонил людей, чьи контакты нашел в ее старой записной книжке, и заметил: большинство ее недолюбливают. И никто из них не знает Рэйко, какой ее знаю я.

— Рэйко всегда действует методом проб и ошибок. И отношения с другими выстраивает так же. И со мной так было, и с тобой, наверное, тоже. И с вашей семейной жизнью в целом. Она все проверяет на практике — старательно, вдумчиво.

Рика отложила вилку, а Рёске продолжал методично поглощать макароны. Наверное, он безропотно съест что угодно, если поставить перед ним тарелку.

— Я не думаю, что Рэйко вышла за тебя замуж, только чтобы родить ребенка. Будь она такой расчетливой — наверняка обдумала бы все лучше, как устроить жизнь себе по вкусу.

Попрощавшись с Рёске, Рика поспешила к станции. Надо возвращаться в офис. Тигров в книжке на самом деле было четверо.

Кадзии указала на мужчину, который едва не стал ее четвертой жертвой.

* * *

Времени выбирать заведение не было. Время уже перевалило за десять, когда Рика встретилась с Синои в небольшом пивном баре рядом с издательством. Она тут же поймала на себе пристальный взгляд Китамуры из дальнего угла — и проигнорировала его.

— Я думаю, этот мужчина мог быть помощником Манако. — Синои достал из папки с материалами старую газетную вырезку; эти материалы он получил от знакомого из Ниигатского филиала. — С девяносто пятого года он жил в одиночестве в своей квартирке в Агано. Его родители — достаточно влиятельные в тех краях люди. Они не могли допустить, чтобы их имя появилось в прессе. Сына они до сорока лет держали при себе, а затем подарили ему квартиру, можно сказать, принудительно отселили от себя. После этого они с ним почти не виделись, только деньги на жизнь давали. На него поступало много жалоб: вопил по ночам, гадил соседям, а бывало, заговаривал с детьми на улице ни с того ни с сего. Когда поднялась шумиха из-за его блужданий вокруг школы, ареста не последовало. Уверен: родители вмешались.

С выцветшей страницы газеты на Рику смотрел молодой мужчина — ему было где-то за двадцать. Красив, ничего не скажешь. Высокий лоб, выразительные брови и темные непроницаемые глаза — совсем как у Манако. Губы он поджимал так странно, что не понять — то ли улыбается, то ли вот-вот закричит во весь голос.

— Он умер год назад. Самоубийство. Повесился в своей квартире в Агано. Ему было пятьдесят шесть лет.

— Считая отца, это уже пятый погибший из ее окружения… Мог ли он поддерживать с ней связь в Токио? И мог ли он убить ее ухажеров, как предположила Анна…