Из деревни по дороге к лесу под конвоем немцев шли люди в гражданской одежде, а следом, плача и причитая, двигалась на некотором расстоянии толпа крестьян.

Что было нам делать? Уходить в лес сейчас, когда немцы вели туда людей? Безопаснее было наблюдать из укрытия. Дойдя до леса, все неожиданно повернули на дорогу, приближаясь к нам. Уже хорошо было видно и немецких солдат, и конвоируемых ими людей, и, наконец, плачущих и причитающих крестьян.

Немцев — четырнадцать, людей, окруженных ими, — тридцать один, толпа, идущая сзади, человек полтораста.

Когда эта процессия свернула в нашу сторону, я забеспокоился. Ребята благоразумно заметили, что не в ригу же они идут. Надо, мол сидеть затаившись.

А толпа вдруг круто повернула и уже совершенно неожиданно, я бы сказал, бессмысленно, прямо по полю двинулась к риге.

Если нам отходить, так уж не в лес, а только в сторону деревни. А раз оттуда появились немцы, значит, там их много.

Нам прямо не верилось, что немцы могут войти в ригу. Я приказал проделать два лаза в стене, обращенной к деревне. Стены риги из тонких длинных хворостин — их легко разобрать.

Мы уже хорошо лица различаем, слышим команды. Прут прямо на ригу, в которой мы стоим. Вот тебе, думаю, и отдохнули! И немцев-то много!

И тут фашисты и те, кого они вели, остановились шагах в пятидесяти от риги, как раз на полпути между нами и лесом. Остановились возле круглой ямы, по-видимому, воронки от авиабомбы.

Они деловито построили тех, кого вели под конвоем, спиной к воронке. Сами стали впереди них — шагах в десяти, народ же отогнали себе за спину — шагов на десять. У одного из арестованных на шее висел кусок картона, на котором было написано «партизан».

Все стало понятно. Немцы привели расстреливать польских партизан или подозреваемых в связях с партизанами. Лица партизан нам стали хорошо видны. Все молодые ребята, лет семнадцати-девятнадцати. Среди них восемь девушек. В синяках и ссадинах на лицах. Видимо, их пытали, били…

Лицом к партизанам стояло двое немцев. Один офицер, а другой солдат. Офицер развернул бумагу, чтобы читать. А женщины, дети, старухи и старики плакали, что-то выкрикивали, вроде бы просили о снисхождении за своих деревенских.

А что же делать нам, разведчикам доблестной Красной Армии? Неужто наблюдать, как в кино или в театре?..

По уставу, по тому заданию, что нам поручено выполнить, в бой ввязываться нам нельзя, запрещено. Тут только четырнадцать фрицев. Но сколько их в деревне? А, может быть, и в лесу…

Ребята волнуются, прямо дрожат от напряжения. В особенности Журавлев. Сами знаете, какой он горячий, как его цыганская кровь баламутит. Все ругается шепотом, все наклоняется то ко мне, то к Ване Шульгину и просит, молит, заклинает, стыдит нас…

— Слышь, старшой, давай лупанем по ним, по гадам! Ведь нас шестеро, а их только четырнадцать! Давай! А то пропадут люди на наших глазах. Вон какие молоденькие, и девчонки среди них! Слышишь, старшой?

— Нельзя, — отвечаю ему. — Наше дело разведку бродов доставить, а не в бой тут вступать. Из-за нашего нетерпения может большая операция провалиться.

— Трахнем их и сразу когти рвать, ищи ветра в поле, а нас в лесу!

— В деревне или в лесу ты немцев считал?! Вот то-то же… Помолчи!

Он же мечется между нами, глаза кровью налились, уже не просит, а ругает нас:

— Трусы вы! До деревни далеко, а мы за одну минуту разделаемся с этими палачами. Те, что остались в деревне, не успеют даже за околицу выбежать, мы уже в лесу будем!

— А если и в лесу полно фрицев?

— Давай лучше трахнем их, а то поздно будет!

Немецкий солдат, который читал приговор, уже перешел к поочередному перечислению имен и фамилий поляков, приговоренных к смерти.

— Ну давай же, старшой! — Я уже заразился журавлевским накалом, и сам думаю: надо бы ударить, но сдерживаю себя: — А если из деревни с собаками выбегут фрицы?

— Успеем уйти в лес! В нем чертова гибель ручьев. По ним отходить будем. Не возьмут след собаки на воде.

Тут неожиданно вмешивается до сих пор молчавший Шестернин:

— Дурья твоя голова! Как мы будем стрелять, когда сзади фрицев крестьяне стоят? Убьешь одного фрица и десять крестьян!

Действительно, немецкие солдаты стояли на фоне толпы, и если бы мы начали стрелять из автоматов по ним, то пострадали бы мирные люди.

— Вот смотри, — продолжал Шестернин. — Тот фриц, что читает, и офицер стоят удобно, их легко щелкнуть.