Санька вскочил и вцепился к дерматиновую спинку кресла.

Редактор зло уставился на него.

— А не кажется ли вам, Антонов, что вы, мягко говоря, проявляете излишнюю запальчивость? Я еще не все сказал о вашей статье. Но я скажу. Вы неправильно информируете наших читателей об опыте польских друзей — восторгаетесь тем, как в Польше отстраиваются соборы и костелы, и ни слова не говорите о жилищном строительстве. Людям и там еще нужно жилье! Жилье! А не памятники архитектуры…

Глаза у редактора были злые. Санька вдруг успокоился. «Огурцу ничего теперь не докажешь», — подумал он. Журналисты между собой звали редактора Огурцом, хотя суховатая внешность шефа никак не гармонировала с прозвищем. Санька снова сел и взглянул в открытое окно. Там светило солнце, дробясь и играя в маслянистой воде Фонтанки. Тренировались на шлюпках курсанты. Неслись звонкие крики рулевого: «Р… р… аз, р… р… аз…»

Напротив редакции, на крыше строгого серого здания банка, загорали две девушки. От крыши, разогретой солнцем, струился теплый воздух, и казалось, что тела девушек колышутся.

Саньке вдруг нестерпимо захотелось на воздух, к этим загорелым девушкам, к курсантам.

А редактор все говорил и говорил, но его слова не доходили теперь до Санькиного сознания. Они словно обтекали его.

— Борис Григорьевич! — вдруг прервал редактора на полуслове Санька. — Вы меня ни в чем не убедили. Ни в чем. Нельзя защищать вандалов. И в обкоме надо было так сказать. Что же теперь выходит? Круши, Гаврила?!

— Вы нахал, Антонов! — Редактор даже привстал.

— Извините, Борис Григорьевич, я сегодня «свежая голова». Мне надо идти отдохнуть перед дежурством, — сказал Санька, вставая. — А флюгером быть нельзя! — Он громко хлопнул дверью.

«Ну что ж, на этот раз, кажется, все», — шагая по улице, думал Санька. «Все, все», — крутилось в голове маленькое словечко. Он шел и никак не мог сосредоточиться и осмыслить длинный и неприятный разговор с редактором. Он даже и не пытался этого делать. Он только механически повторял на разные лады словечко «все» и чувствовал, как оно заполняет и заполняет его существо. Подсознательно Санька старался отдалить момент, когда надо будет сказать самому себе: «А что же дальше? Что надо сделать, чтобы и самому не быть флюгером?»

Вокруг непрерывным потоком двигалась нарядная летняя толпа. Санька натыкался на людей, его толкали, один раз перед ним остановились две девушки и о чем-то спросили. Санька не ответил, и девушки, переглянувшись, засмеялись.

Из оцепенения Саньку вывел резкий, пронзительный свисток. Милиционер спешил навстречу какой-то девице, выскочившей чуть ли не из-под колес вагона. Трамвай остановился, вожатая, открыв дверь, что-то зло кричала… «Четверка», — отметил Санька и, повинуясь какому-то толчку, быстро и ловко вскочил на подножку.

Он любил иногда сесть в трамвай или троллейбус и ехать куда-нибудь на край города, туда, где нескончаемо тянутся заборы, свалки, железнодорожные насыпи с пыльными желтыми цветами, деревянные дома.

Все тише становилось в вагоне, проплывали мимо бульварчики, фабрики, узкие улицы становились пустынными.

Кольцо «четверки» было на Голодае. Проскрежетав, трамвай стал. Старичок кондуктор развернул на коленях белую салфетку, достал из сумки бутерброды. Санька огляделся и пошел по мягкой пыльной тропинке к заливу, прямо на большое пылающее солнце. Было неестественно тихо после городской суматохи. В небе пел шальной жаворонок. Словно оплавленный солнцем, струился залив, дыша той особенной морской свежестью, от которой раздуваются ноздри и быстрее колотится сердце.

Тропинка медленно раскручивалась между редкими кустами, маленькими сараями, рыбацкими, густо просмоленными лодками.

Санька успокоился. Он шел и старался думать только о море, о солнце, о чайках, о том, что видел сейчас.

Вдруг впереди, у самой воды, он заметил людей. Их было трое — темноволосая девушка в красном купальнике и два парня. Один из парней, ярко-рыжий детина, рванул у девушки с руки часы… Она отпрянула и, видно, хотела бежать, но второй подставил ей ногу, и девушка упала. Тогда чернявый пинком заставил ее подняться и рванул маленький красный лифчик. Раздался треск, лифчик оказался в руке у чернявого. Девушка прикрыла ладошками груди. Рыжий с размаху ударил ее по ногам, и девушка, судорожно взмахнув руками, снова упала в песок.

— Эй! — крикнул Санька и удивился своему голосу, резко прозвучавшему над гладью залива. — Эй! — крикнул он громче и рванулся к парням.

Чернявый оглянулся лениво, словно нехотя, и, глядя на Саньку, небрежно опустил сорванные часики в нагрудный карман клетчатой рубахи. Он молчал. И в этом молчании Санька почувствовал угрозу.

— Отпустите! — крикнул он неестественно громко.

И тут увидел, что рыжий начинает заламывать девушке руки. Санька кинулся на него, опрокинул, налетев с разбегу, но рыжий вскочил, как деревянный болванчик — Санька даже не успел опомниться, — все так же молча взял его за плечи и с силой толкнул…

Толчок был резким, и Санька подумал, что сейчас упадет, но вдруг почувствовал спиной какой-то холодок и ощутил входящую тонкой струйкой боль…

Рыжий смотрел на Саньку внимательно, словно хотел понять, очень ли ему больно. Санька увидел безразличные глаза и много-много мелких морщинок около крошечного старческого рта и услышал первое произнесенное парнем слово.

— Сука!

Санькино тело покрылось холодной испариной. Нет, не от боли — он ее почти не чувствовал, а от страха, что теперь уже ничего не поправишь…