Накурившись до того, что рот вязало, как после неспелой черемухи, Сергеев возвращался в квартиру, ложился на кровать. Некоторое время лежал в приятной, словно речка со слабым течением, полудреме. Время от времени приподнимался на локте, делал глоток-другой «Бонаквы» из двухлитровой бутыли. Правда, бутыль была почти пуста… Сходит, сходит попозже, купит…

Сейчас он ни о чем не жалел. Ни о проектах, из которых после несогласованного отъезда из Москвы наверняка выбыл, ни о брошенных вещах, которые сейчас, скорее всего, уже превратились в такую же горку хлама, как в соседнем дворе.

Нужно обновляться, очищаться. Обнуляться, как говорит молодежь. Сбрасывать время от времени скопившийся груз.

Но вечно лежать не будешь. Нужно устраиваться. Снова обрастать необходимым барахлом. В чем-то готовить пищу, чем-то вытирать свое тело после душа. Что-то есть и пить, в конце концов.

Вода кончилась, а набирать из-под крана Сергеев опасался – она здесь, слышал, нехорошая. И голод ближе к вечеру стал донимать всерьез. Стемнеет, и куда он… Рядом, успел заметить вчера, магазин. Там что-нибудь должно быть.

Заставил себя надеть джинсы вместо треников, обуться. Глянул наличку – три купюры по пять тысяч, двухсотка, две сотки…

Девушка снова стояла на террасе, смотрела на море. Ну, по крайней мере в ту сторону. Потом повернула лицо к нему. Первый раз за день. Сергеев кивнул и улыбнулся:

– Здравствуйте. Я ваш сосед теперь. Олег.

И она улыбнулась. Неожиданно открыто, светло. Ведь только что была грустной. И сказала:

– А я – Алина.

– Очень приятно. – Сергеев положил ключ в карман. – Давно здесь?

– Почти два месяца.

– М-м… – По ее интонации он не понял, давно это для нее или нет. – И как?

– Так.

Она снова погрустнела, поскучнела – на лицо будто тень упала – и отвернулась. Разговор, типа, окончен. Сергеев пошел в магазин.

Во дворе вдоль стены первого этажа были пластиковые столы, стулья, два мангала, сушилки для белья. Детские игрушки. Заметно, что люди тут обитают тоже не первую неделю.

Сергеев провел взглядом линию от окон через двор. Глаза уперлись в бетонную серость забора. Невеселый вид… Забор понизу был в солнышках, волнах, лодках, цифрах и буквах. Наверняка дети рисовали мелками. Но одна надпись, выше, была сделана явно взрослой рукой – «Дом радости». Надпись была жирная, буквы выводились мелками разного цвета и получились радужными.

Сергеев иронично и сочувствующе покривил губы. В этих словах слышалось отчаяние и попытка убедить себя, что им тут радостно… Может, радость и была, но летом, в сезон. Впрочем, и летом из окон или из кресла во дворе глаза видели этот забор. Такой же серый и крепкий забор, что и сейчас. И Сергеев порадовался, что квартира ему досталась на втором этаже. Хоть простор какой-никакой. Да нормальный – с морем.

Возле ворот стояла черная «ауди» с сине-желтым флажком соседней страны на номере… Хм, не боятся с таким номером здесь раскатывать… Хотя – накануне ее не было, значит, приехали по темноте, загнали во двор… Ладно, не его дело.

Открыл калитку, вышел на улицу. Закрыл. И когда замок щелкнул, понял, что код-то не знает. Или не запомнил. И снова пожалел, что так отнесся к инструкциям хозяина.

Да, вот она, вот она – отвычка общения с обычными людьми. В гостиницах общаться практически не надо, на работе почти всё решается в письменном виде, в семье…

Из семьи Сергеев ушел этой весной, но казалось, многие годы назад… Они с женой в последнее время почти не разговаривали, с сыном – тоже. Сын лет с восьми перестал задавать ему вопросы, спрашивать совета, просить почитать на ночь книжку или что-нибудь рассказать – стал жить как-то отдельно. В плане, хм, так называемого внутреннего мира. И Сергеев в этот внутренний мир не совался.

Лишь перед самым уходом, видимо, что-то почувствовав – хотя бурных сцен они с женой при сыне не допускали – стал липнуть к нему, снова, как в детстве, засыпал вопросами, словно пытаясь набраться опыта, узнать об отце больше, запомнить его. По крайней мере Сергееву хотелось в это верить…

Почти напротив калитки, по ту сторону улицы, у забора сидел черный, маленький, но очень толстый мопс. Сидел не на земле, а на подушечке. И громко, захлебываясь и хрипя, дышал. Страдальчески смотрел на Сергеева.

– Привет, – сказал Сергеев, и это слово показалось ему неуместным, глупым, лживым каким-то; отвел глаза.

Магазин был типично дачный. Почти киоск, который мог вместить трех-четырех покупателей, не больше. Продавалась тут только еда, лишь вдоль ближней к двери стены на полочках за стеклом стояли и лежали средства первой бытовой необходимости: туалетная бумага, салфетки, зубная паста, презервативы, рулончики пакетов для мусора, игральные карты.

– А посуды нет? – спросил Сергеев.