Это требовало сумасшедшей отваги, потому что некоторые слова вызывали непредсказуемые магические эффекты. Когда Тристана впервые произнесла про себя название “стрекоза”, она задрожала от удовольствия, а когда продвинулась так далеко, что сумела завладеть словом “лейка”, то лишилась сил от наслаждения.

Ей было, наверно, года два, когда мать при ней сказала отцу:

– Странно, что малышка до сих пор не говорит.

– Это нормально, разве нет?

– Нет. Она уже должна говорить “мама” или “папа”.

Радость Тристаны могла сравниться лишь с ее удивлением.

От нее ожидали чего-то волшебного – такого мощнейшего действия, как речь! Она хотела удовлетворить их ожидания сразу и поняла, что произносить звуки голосом куда труднее, чем упиваться ими молча. Ценой неимоверных усилий ей наконец удалось выговорить:

– Мама-папа!

Флоран и Нора вытаращили глаза. Трех минут не прошло между их разговором и свершившимся чудом. Значит, девочка поняла. Более того, она сказала названные ими слова. Они даже забыли похвалить ее.

Вместо того чтобы воскликнуть: “Она говорит!” – или еще лучше: “Ты говоришь!” – они воскликнули:

– Она понимает!

И то, что Тристана прочла в их глазах, выдавало беспокойство. Как будто теперь им придется следить за своими излияниями в ее присутствии.

Флоран в конце концов сообразил, что раз такое дело, то больше не следует говорить о дочери в третьем лице.

– Как давно ты умеешь разговаривать, миленькая?

Тристана ничего не знала о мерах времени и не смогла ответить.

Норе пришел в голову другой вопрос:

– Что еще ты умеешь делать потихоньку от нас?

Девочка уловила в тоне матери такую тревогу, что, желая успокоить ее, придумала нечто простенькое:

– В моей комнате по ночам бывают люди.

Родители недоуменно посмотрели друг на друга.

Отец рассмеялся:

– Нет там никаких людей. Это тебе снятся сны. То, что происходит во сне, на самом деле не существует. Не бойся.

Мать улыбнулась. Порядок в мире был восстановлен. Взрослые владеют истиной и умеют успокаивать детей. Тут они рассыпались в похвалах:

– Ты очень хорошо говоришь! Молодец, Тристана!

Оба постарались забыть, что дочь ждала приглашения, чтобы обратиться к ним. За такой патологической вежливостью они должны были бы распознать ее комплекс – страх потревожить.

У Норы имелась сестра, совершенно на нее непохожая. Ее звали Бобетт. Никто уже не помнил, от какого имени это уменьшительное. У Бобетт в ее двадцать два года было четверо детей. Если вы спрашивали, от кого, она называла вас фашистом.

Бобетт обитала в социальном жилье. Все четверо детей спали в одной комнате, а она в гостиной. Уложив их, она усаживалась на диван у телевизора. Утром дети находили мать спящей перед включенным телевизором, а рядом несколько пустых пивных бутылок и полную пепельницу окурков.

На Рождество они всей семьей ездили к бабушке. Тристана обожала этот праздник: она любила бабушку и питала настоящую страсть к своей тетке. Бобетт, особенно к концу ужина, говорила невероятные вещи:

– Я куплю лошадь!

Или:

– Приглашаю вас всех в Марокко.

Ей не отвечали. Девочка читала в глазах родителей снисходительную неловкость, напоминавшую ту, что иногда вызывали ее собственные слова.

Тристана была ровесницей предпоследнему отпрыску Бобетт. В это было трудно поверить. Весь лексикон Джеки исчерпывался словом “угу”, которым он злоупотреблял. Старшие, Никки и Ален, задавали ему какой-нибудь вопрос и дико хохотали, слыша в ответ неизменное “угу”.

Когда Бобетт решила назвать Козеттой своего четвертого ребенка, Нора пыталась ее отговорить.

– Я люблю Гюго, – запротестовала сестра.

– Какую судьбу ты готовишь для девочки с таким именем?

– Должен же кто-то подметать у меня в доме[12].

Старшая сестра больше не настаивала. Бесполезно.

При этом тетя Бобетт до небес превозносила племянницу. Она не упускала случая воскликнуть:

– Тристана, ты просто умница! Ты станешь президентом Франции.

Бобетт выбрала ее в крестные матери для Козетты.

– Но она же всего на два года старше своей будущей крестницы, – возразила Нора.

– Неважно. Хочу, чтобы у моей дочери в крестных был президент Франции.

Тристана была очарована своей крестницей. Они являли собой любопытное зрелище: кроха, с важным видом держащая на руках новорожденного младенца.

Бабушка тоже восхищалась Тристаной, но выражала это более сдержанно:

– Ты будешь учиться.

– Учиться! Чепуха!