– Бобетт, как же иначе, если ты хочешь, чтобы она стала президентом.

– Она возьмет власть в свои руки, вот и все.

– Государственный переворот? – вмешался Флоран. – Да ты сама у нас фашистка!

Тристана считала, что тетя Бобетт необыкновенная и рядом с ней живешь настоящей жизнью.

По дороге домой в машине родители говорили о тете Бобетт не самые лестные вещи:

– Твоя сестрица неисправима.

– Маргиналка, сидит на пособии! И не стыдно! Иначе она постеснялась бы нести такой бред.

– Ей не просто не стыдно, она еще и гордится этим. Мать воспитывала вас по-разному?

– Бобетт на шесть лет младше меня, она вечно была малюткой, которой можно все. А потом в четырнадцать выглядела на восемнадцать.

– Лучше ранняя весна, чем никакой.

Тристана недоумевала: что не так c поведением тети? Сама она втайне мечтала быть ее дочерью.

Нора рассказывала:

– Представляешь, тетя Бобетт не готовит. Когда дети просят есть, она говорит им, что в холодильнике всего полно. Она кормит их из бутылочки до двух лет, а потом они выживают как умеют.

Всякий раз, когда мама что-то подобное говорила, Тристане еще больше хотелось быть дочерью этого удивительного существа. Она всей душой любила родителей. Однако чувствовала, что с ними что-то не так, и винила в этом себя. “Если бы тетя Бобетт знала меня лучше, она бы меньше меня хвалила”, – думала она.

* * *

В два с половиной года Тристана пошла в детский сад. Оказалось, что там неплохо. Все занятия ей нравились, особенно те, что связаны с буквами. Она радовалась общению с воспитательницей и с другими детьми.

– Ваша дочь такая послушная, – сказала воспитательница маме. – Ее не слышно.

– Дома тоже, – ответила Нора.

Тристана уловила двусмысленность этой похвалы. “Моя проблема в том, что я молчу”. Девочки в ее группе беспрестанно щебетали. А она не способна была лепетать по-детски. Она играла со словами, но исключительно мысленно.

Тристана уже не помнила отцовский нагоняй, сделавший ее такой. Флоран тоже. Впрочем, эта ситуация устраивала всех – кроме нее. Она не страдала, только чувствовала смутный дискомфорт. Что-то оборвалось в ней незаметно для нее самой, едва она только родилась.

В три года она обнаружила, что читает. Ей не нужно было для этого произносить звуки вслух, как остальным детям в группе. Достаточно было взять книжку, открыть ее, взглянуть на слова, и они сами лились ей в голову.

Инстинктивно она понимала, что хвастаться этим не следует. Ее теперь не раз заставали глядящей в раскрытую книгу. Родители смеялись:

– Какая забавная! Делает вид, будто читает.

Она не стала их разубеждать. Впервые ей сделали полноценный комплимент. “Забавная”. Вот, значит, какой надо быть.

Как позабавить папу с мамой? Они смеялись легко – намного легче, чем она сама, и по другим поводам. Например, Тристана находила очень забавной тетю Бобетт. А родители хохотали над какими-то телепрограммами, где марионетки изображали политических деятелей. Подобным же образом они сочли дочь забавной, потому что она, как им показалось, делала вид, будто читает. Тристана пришла к выводу, что взрослых веселит подражание.

Что еще она могла бы изобразить, чтобы снова вызвать смех, который так ей понравился?

Она встала на четвереньки, свесила язык набок и залаяла.

– О, собачка! – со смехом воскликнули родители.

Она выпучила глаза и заухала.

– О, наша маленькая совушка! – захлопали в ладоши развеселившиеся родители.

Она улеглась на диван с воображаемой сигаретой и воображаемой банкой пива.

– О, тетушка Бобетт! – воскликнули они, покатываясь со смеху.

Тристане стало стыдно. Стыдно, что ее родители так неприхотливы. И что она смешит их за счет человека, которого любит. У нее пропало желание забавлять родителей. Это было токсичное желание.

Как-то раз она взяла листок бумаги и карандаш. “Я читаю. А могу ли я писать?” Был только один способ узнать – попробовать. Тристана побежала к себе в комнату и улеглась на пол перед чистым листком. Ее волновал вопрос, как перейти от знания к действию. Внутренне она не сомневалась, что способна на это, нужно только расчистить своей способности путь. Понятие веры в себя было ей неизвестно, но интуиция нашептывала, что качество, необходимое для такого подвига, называется “отвага” и она у нее есть.