Следовало расставить все точки над «i»: она не собиралась вести себя как ни в чем не бывало. Кроме того, они находились на уроке этики. Хорошая тема, которая в нынешних обстоятельствах не требовала большой подготовки.

Мадлен взяла мел и написала на доске, поскрипывающей и подбадривающей одновременно: «Смерть в чем-то напоминает глупость. Мертвецу неведомо, что он мертв… Скорбят другие. Ровно то же самое можно сказать о глупце…»

— Вот, — произнесла Мадлен, оборачиваясь. — Забавное высказывание. Это из «Кота», ну, вы же знаете «Кота» Гелюка [3] ? Возьмите лист бумаги и поделитесь со мною тем, что вы думаете об этой фразе. Пишите то, что приходит в голову.

Ощущая на себе недоуменные взгляды учеников, она села за стол и обвела класс глазами.

— Ну же, это интересная цитата, разве нет? Вы считаете иначе?

Подростки, всегда болтливые и вертлявые, молчали и не шевелились. Впрочем, одна парочка в углу о чем-то шушукалась.

— Так-так, поведайте вашим товарищам о том, что у вас на уме! И не притворяйтесь тихонями: на вас это совсем не похоже.

Поднялась рука во втором ряду.

— Нора, слушаю тебя.

— Мадам, вы уверены, что хорошо себя чувствуете? Может быть, кого-нибудь позвать?

От этих слов Мадлен словно примерзла к стулу. Она положила руки на стол, чтобы не упасть. Закрыла глаза на несколько секунд. Дети по-прежнему ничего не говорили. Мадлен спокойно, о, совершенно спокойно собрала свои вещи, неторопливым и аккуратным движением стерла написанное с доски, не забыв перед этим хорошенько намочить губку под краном, чтобы вернуть грифелю его первоначальную чистоту. Должно быть, это одна из последних грифельных досок в школе. От этой мысли сердце Мадлен сжалось. Она надела пиджак, поблагодарила Нору и покинула класс.

Она выскользнула через черный ход огромного школьного здания и оказалась на бульваре, запруженном в этот полуденный час; солнце ослепляло, и она вдруг почувствовала себя единственным живым человеком в мире из папье-маше. Мадлен не хотела находиться на свету. Разве можно ей ощущать свет, в то время как Алексис больше не имеет права на солнце? Она подошла к своей машине, припаркованной перед главным двором. Повернула ключ зажигания, и двигатель успокаивающе зарокотал. Нажала на педаль акселератора и оставила за спиной школу, живых подростков, коридоры, пропитанные запахом карандашей и клея. Выехала на автостраду, ведущую к дому, и покатила знакомым путем, который проделывала почти ежедневно на протяжении без малого пятнадцати лет. Вскоре она разогналась до ста пятидесяти километров в час, поглощенная скоростью. Риск аварии опьянял, и Мадлен прибавила еще газу. Она делала то, за что раньше сама ненавидела других водителей: держась в третьем ряду, бампер в двух метрах от впереди идущей машины, она мчалась, то и дело мигая фарами, чтобы другие ехали побыстрее, чтобы все они пошевеливались, чтобы они посторонились и позволили ей распасться на атомы и преодолеть звуковой барьер, потеряться, разрушиться, очиститься, изменить мир.

Несясь таким аллюром, Мадлен вдруг поняла, что не может вернуться домой. Она не продержится в большом пустом доме еще один день. Утрата вот-вот хлынет на нее паводком. Мадлен решила, что заскочит домой на несколько минут, возьмет кое-какие вещи и уедет. Она испытывала физическую потребность узнать правду. Пройти по следам Алексиса. Побывать там, где он провел свои предсмертные дни, ощутить атмосферу, приблизиться, хоть чем-то заполнить эту ужасную пустоту внутри. Любые размышления были мучительны; Мадлен нуждалась в том, чтобы прикасаться, слышать, вдыхать.

Несколько дней назад она рассказала Пьеру о том, что хочет съездить в университетский городок. В ответ муж заметал, что у нее чересчур разыгралось воображение, что не нужно бы ей так много думать. Что Алексис покончил с собой, вот и все, и точка. Что, если Мадлен не смирится с очевидным, она продолжит увязать все глубже. Он говорил с женой очень мягко, держа ее за руку и обнимая за плечи. Однако Мадлен чувствовала напряжение, скрытое за его увещеваниями, серую зону, которая тревожила ее и которую она не могла обозначить словами. Тем же мягко-твердым голосом Пьер предложил ей «сходить к кому-нибудь». Она хмыкнула. Громко. Не рассмеялась и не улыбнулась, а именно хмыкнула. Сходить к кому-нибудь ради чего? Чтобы полечиться? Чтобы узнать, как исцелиться от смерти своего сына? Да, ответил тогда Пьер, да, именно так. Жизнь не кончилась. У тебя есть Ноэми. (И я.) Мадлен не представляла себе человека, который хотел бы вылечиться от… как же это назвать? Вдовой она не была, сиротой тоже. Она вспомнила, что где-то читала об этом. Для матери, у которой нет больше сына, не придумали отдельного слова.

Мадлен повернула ключ в замке, вошла в дом, кинула в сумку кое-какую одежду, плед, немного еды. Нацарапала записку, оставила ее на виду на кухонном столе. Рядом с запиской положила приглашение из садика Ноэми на сегодняшнее родительское собрание, посвященное оценке достижений детей по итогам года.

Оценка достижений по итогам года. В детском саду. Что за бред? Что там можно оценивать у пятилеток? Точность щипков, искусство тумаков? Ребенок должен развиваться по графику, а лучше — с опережением графика, чтобы не пропустить ни одного этапа, например этапа горшков, этапа шнурков, социальной интеграции, способности к абстракции, первого неповиновения, первого… Ради всего этого и вправду стоит торопиться, если уже в двадцать лет собираешься лечь в могилу.

По воздуху поплыл аромат знакомых духов, и перед могилой Алексиса внезапно появилась Жюльет. Теперь все происходило именно так, без малейшей подготовки: раз — и это уже случилось.

Алексис не слышал, как приблизилась Жюльет, не видел и не предчувствовал ее. Дело обстояло иначе: он предполагал ее. На уровне ума.

Что ее сюда привело? Зачем такой юной девушке таскаться на кладбище в одиночку? Пришла проведать своего мертвого друга. Он вообразил себя на ее месте, мысленно встал перед крестом, на котором выбито его имя. Осознание обрушилось на него, как донная волна, без всякого предупреждения, как прилив на Мон-Сен-Мишель, который поднимается галопом, и со своей нейтральной позиции Алексис вдруг почувствовал себя таким нелепым, словно его выставили перед всеми на потеху, как в детских снах, где он приходил в школу, забыв надеть брюки. Таким голым и таким глупым. Таким смущенным оттого, что гниет на глубине шести футов под землей. Таким пристыженным, что готов убежать, но сделать это трудно. Скованным. Испытывающим смертельную неловкость. Происходящее чем-то напомнило ему тот первый раз, когда они с Жюльет попытались заняться любовью, обоим тогда было по пятнадцать лет («чтобы потренироваться», как выразилась Жюльет). Они забрались под одеяло, неловко поласкали друг друга, не смея встречаться глазами, но Жюльет так боялась щекотки, что начала хихикать как дурочка, и это свело все на нет. Они встали, оделись, поцеловались, до завтра, куртку не забудь, и о чем я только думаю, ну, пока, да-да, пока. На другой день все было забыто.