– Но я могу выходить хотя бы на задний двор? Эйдену нужны свежий воздух и солнце.

– Можешь находиться на террасе хоть целый день. Там есть стол и стулья, – киваю я, понимая, что ребёнку в любом случае непременно необходимы прогулки и пребывание вне дома, и что если я не готов к тому, чтобы о Кензи узнали особенно явно и скоро, то должен предложить ей иной вариант. Конечно, и единственная имеющаяся в наличии альтернатива не вот прямо-таки безупречна, ведь и участок частично просматривается из соседских окон, но и совсем заточить этих двоих в четырёх стенах ни в коем случае не выход и уж точно не принесёт пользы, как и не послужит ничему хорошему. – Просто ни с кем не общайся, а я в свою очередь постараюсь придумать для тебя адекватную легенду. И ещё… Чтобы о деньгах я больше даже не слышал. Отдашь всё, когда прославишься. И если тебе захочется о чём-то спросить или просто поговорить, то я… Я рядом, – последняя фраза явно не то, что я ожидал услышать сам от себя в тот момент, когда только входил в незапертую квартиру, но эти два слова кажутся правильными. Необходимыми ей. Даже если где-то у неё и есть друзья, о которых я ничего не знаю, сейчас поблизости их что-то не наблюдается.

– И никаких действительно условий и правил? Вроде того, что я должна что-то делать? Например, готовить или убирать?

– Конечно же, нет. Ты не служанка. Но я буду рад, если здесь останется так же чисто, как было и до тебя, – полушутя-полусерьёзно говорю я, и хотя Кензи и снова смотрит исключительно в свою тарелку и никуда больше, вилка, по крайней мере, уже несколько минут как перестала превращать аккуратно порезанные кусочки в пюре. Я вижу, как, восприняв мой юмор в совершенно верном ключе, уголки губ слегка приподнимаются в улыбке. Она несколько нерешительная и едва заметная, но, как по мне, это всё равно очевидный прогресс. Прогресс, который дополняется ещё и словами:

– А можно мне тогда ещё зелёного чая?

– Ну конечно, можно. Понравился?

– Да, очень. Думаю, теперь я знаю, что предпочитаю.

******

– Ну, как первый день? Удалось узнать что-то новое за рамками информации из досье?

Я рассказываю Гэбриелу об ограблении и всё то, что узнал о нерадивых и эгоистичных опекунах, поставивших во главу угла собственное обогащение за счёт и так много чего пережившего и исстрадавшегося подростка, а после задаюсь вопросом, об ответе на который вопреки некоторым стараниям не могу не думать:

– Есть идеи, как перекрыть им денежный кислород?

– Без сигнала в службу опеки, что девушка вот уже скоро как год выставлена ими вон?

– Да, именно.

– Скорее всего, никак. Но почему не сделать всё официально?

– Потому что на неё уже забили, а поскольку ей нет ещё и двадцати одного, боюсь, возвращение в эту систему неизбежно, но она, очевидно, несовершенна. Если наплевали один раз, то не за горами и второй подобный эпизод.

– Боишься?

– Ты понимаешь, что именно я имею в виду.

– Ну, тогда эти люди так и будут получать деньги. Но я не думаю, что сумма такая уж и значительная.

– Так-то да, но за два года набежит вполне приличная. Ничего не делать это не вариант.

– Есть у меня тут одна мысль, – говорит Гэбриел, и только я собираюсь спросить, что именно пришло ему в голову, как на моём столе раздаётся звонок телефона, как признак того, что у нас, вероятно, вызов. Потянувшись к аппарату, я поднимаю трубку.

– Аллен. Понимаю, но причём здесь мы? Ясно, уже выезжаем.

– И что у нас там? – спрашивает Гейб уже фактически в дверях, и отвечаю я ему также на ходу:

– Водителю такси стало плохо за рулём, и оно врезалось в другую машину.

– Но это же рядовое дорожно-транспортное происшествие.

– Оно бы было таковым, если бы не тот факт, что в багажнике личного автомобиля обнаружено тело с огнестрельным ранением в голову, а владелец машины утверждает, что и понятия не имеет, откуда оно там взялось.

– Круто. Ничего не скажешь.

– Знаешь, в такие моменты я даже рад, что мы всего лишь копы, а не детективы.

– И то правда.

– Насчёт того, что ты начал говорить. Попридержи-ка это у себя в голове до тех пор, пока не приедем на место.

Спустя час мы заканчиваем с опросом свидетелей, а именно пассажиров такси – молодой пары, находящейся в карете скорой помощи – счастливо отделавшихся исключительно испугом, парой-тройкой синяков и несущественными царапинами, и других очевидцев аварии, и Гэбриел находит меня у внешнего периметра зоны оцепления:

– Теперь-то я могу озвучить свой замысел?

– Дерзай, я весь само внимание.

– Нужно всё равно обратиться в службу опеки, и плевать, кто именно из их сотрудников недостаточно хорошо исполняет свои обязанности, ведь теперь это не особо и важно, и просто рассказать всё, как есть, а потом…

– И что потом?

– А потом поручительство. Что с отцом ребёнка?

– Не имею ни малейшего понятия.

– А друзья? Они у неё есть?

– Я не уверен. Она ни о чём из этого пока не говорила и даже не упоминала, а я и не спрашивал. На мой взгляд, ею и так уже было рассказано неожиданно много всего. Но я думаю, что она одиночка.