– Привет.

– Извините, но сегодня ужина не будет, – эта фраза заставляет меня поморщиться от явной обиды, содержащейся в ней, но я не должен этому удивляться, как и тому, что Кензи вновь на меня не смотрит. В конце концов, я причинил боль, а такие вещи никогда не проходят бесследно. Они всегда сказываются.

– Я здесь не за этим, Кензи, – отвечаю я, тщетно пытаясь рассмотреть хоть что-то во мраке позади её фигуры в халате. Я больше не думаю, что ребёнок в опасности. Не после того, как быстро и стремительно она вчера поспешила на его несчастный зов. Но, быть может, я хочу на него взглянуть. Подержать на руках. Позаботиться. Внести в воспитание свой вклад. Стоит ли говорить о том, в какое ужасное смятение я погружён? – Ты вообще не обязана мне готовить.

– Мне просто хотелось сделать для вас хоть что-то. Но это было ошибкой, и больше я её не повторю, – если принять во внимание явно не укрывшийся от неё тот факт, что я даже не притронулся к пище, потому как, мгновенно потеряв всякий аппетит, просто убрал всё в холодильник, то, конечно, с точки зрения Кензи ей кажется, что она перешла черту, но в действительности из нас двоих поступил несколько дурно и неправильно лишь я один. И теперь нуждаюсь в прощении? Но в таких вещах и в том, чтобы просить о нём, я явно не силён. Я никогда ни перед кем не извинялся, даже когда на определённом этапе своей жизни чувствовал себя действительно обязанным это сделать, а вместо этого просто сбежал, и понятия не имею, как вообще к этому подступиться, и что при этом надо говорить, чтобы произвести впечатление искреннего и истинно раскаивающегося человека.

– Я так не думаю. Ты не совершила ничего плохого.

– Просто скажите, что вам надо.

– Клянусь, ничего. Только собрать кроватку. Так будет комфортнее и лучше вам обоим. Я могу войти? Это не займёт много времени, – я ожидаю, что она посторонится и пропустит меня, ведь это исключительно ради её блага и в интересах и Эйдена в том числе, но к чему я оказываюсь не готов, так это к односложному ответу и трём буквам.

– Нет, – это словно пощёчина, хотя она не только не поднимала руку, но и, кажется, опустила голову ещё ниже, чтобы совсем спрятать от меня свои глаза, но мой последующий напор делает с ней что-то такое, из-за чего Кензи храбро выступает чуть вперёд, одновременно сосредотачивая свой взор на моём лице.

– Что нет?

– Нет это нет. Оно означает то, что сверх необходимого мне ничего не нужно.

– Но это необходимая вещь.

– Для чего? Чтобы я молчала и не задавала неудобных вопросов? Хотите меня купить? Да, я бедна, но я не продаюсь.

– Кензи.

– Вы сказали, что мы начали не с того, но вы и продолжаете не так.

– Я просто хочу, чтобы Эйдену было комфортно и уютно.

– Да бросьте. Вы и на меня-то едва смотрите, а его вообще толком в глаза не видели. Вам совершенно всё равно. Согласно вашим собственным словам, я не заложница, но без выхода из этого дома на главную улицу именно ею я и являюсь. Мы недостаточно знакомы, чтобы вы непременно должны были дать мне ключи от двери и позволить ту ситуацию, при которой я оказываюсь не только на заднем дворе, где вы решили меня прятать, но и предстаю перед глазами ваших явно респектабельных и нормальных соседей, но давайте не будем притворяться. То, о чем идёт речь, вы захотели лишь после того, как наговорили лишнего. Думаете, я настолько не образована, что не могу сложить одно с другим? Может быть, у меня были и не самые лучшие оценки, но я далеко не глупа. Я только не знаю, за что вы меня так ненавидите, – снова потупив взор и особенно сильно сжав руку вокруг дверного полотна, едва слышно вопрошает она. Мне кажется, что недоумение и непонимание моих действий и реакций можно буквально пощупать рукой и ощутить их физическую оболочку, будто эти чувства словно вещи, и она у них тоже есть. Но от того, что в действительности её нет, мне не становится легче, ведь слова Кензи совершенно справедливы. Она поняла всё абсолютно верно. Полноценно бок о бок мы ещё не провели вместе и дня, хотя она и находится здесь уже третьи сутки, но меня уже раскусили, проникли если и не в самую мою суть, но всё равно достаточно глубоко, и я виноват. Сильно.

– Я не…

– Я больше не хочу говорить. Пожалуйста, давайте закончим, – не дав договорить, перебивает меня она и почти сразу же закрывает дверь перед моим носом. Я судорожно пытаюсь понять не что мне теперь делать с кроваткой, а куда подевалась та кроткая и погружённая в себя Кензи, которую, давайте посмотрим правде в глаза, всё это время я лишь подавлял, топтал и всячески принижал?

Может ли быть так, что некоторые производящие впечатление жертв люди черпают из унизительных ситуаций исключительно силу и, обретя её, в самый неожиданный момент ставят тебя на место? Как бы то ни было, Кензи именно это и сделала. Восемнадцатилетняя девушка дала отпор мужчине на девять с небольшим лет старше неё, в рабочее время носящего при себе пистолет, дубинку, электрошокер и наручники, а единственным её оружием при этом было слово. Возможно, этот эпизод запомнится мне на всю оставшуюся жизнь.

******

– Ник? Ты хоть знаешь, который сейчас час?

– Одиннадцать. Прости, что так поздно, – шепчу я в трубку сонному Гэбриелу, рядом с которым отлично слышу также разбуженную находящуюся на шестом месяце беременности Эвелин. Из-за них мне становится реально стыдно и неприятно за самого себя, ведь они оба уже, очевидно, спали, пока мой наглый и в высшей степени эгоистичный звонок не вмешался в их благополучный и безмятежный мир.

– Да ничего. Только дай мне минуту, я выйду в другую комнату, – до меня доносится, как Гейб просит Эл спать дальше, стук прикрываемой двери, шум шагов, звуки дыхания и наконец возвращающийся к микрофону голос. – У тебя что-то случилось? Ты в порядке? У вас ничего не произошло?

– Нет, всё хорошо.

– Тогда что?

– Кажется, я облажался. Ещё вчера на самом деле. По-крупному.

– Но сегодня ты ничего не сказал.

– При свете дня я посчитал это не таким уж и значительным, и к тому же у меня всё равно был план, как всё исправить.

– Позволь, я угадаю. Он не сработал, ведь так?

– Именно.

– И это не может подождать до понедельника, когда мы снова встретимся на работе?

– Нет, думаю, что нет.

– Ну, тогда выкладывай, – тяжело вздыхает Гэбриел. Я чувствую себя благодарным за то, что он мой друг, и за то, что он вообще у меня есть, и выкладываю краткую версию последних произошедших со мной событий, не утаивая ни одной важной детали о том, как добра и великодушна была Кензи, и чем я ей отплатил. И как теперь она серьёзно обижена и не желает принимать мой дар, считай его платой за вовсе не нужное мне молчание, от которого меня лишь колотит и трясёт. Долгое время я жил в тишине и покое, и по идее именно за них я и должен цепляться, как умалишённый, но они резко стали мне противны, и теперь я хочу исключительно движения и жизненной искры.

– Я не собираюсь возвращать эту кроватку обратно в магазин, но и не хочу собирать её, если она нежеланна.

– Пойми, что дело не в кроватке, Ник, а в том, что всё гораздо-гораздо глубже, чем ты себе это представляешь. Если ты ещё сам не понял, то твои демоны снова пробудились, и на данный момент они контролируют тебя. А дальше в твоём распоряжении есть лишь два варианта. Либо ты изменяешь эту ситуацию и обретаешь над ними власть, либо, если тебе это не кажется возможным и осуществимым, рассказываешь про них девушке хотя бы в общих чертах. Чтобы в случае твоего очередного срыва она помнила, что лично с ней это вообще-то совершенно никак не связано. Не считаешь, что она заслуживает знать?