Однако вскоре стало понятно, что наличие воды в комнатах — не главная проблема общежития, в котором один туалет на восемь кабинок использует примерно 260 человек. То есть каждый унитаз в среднем использовало 32–33 молодых человека или девушки. И эти 33 молодых и здоровых организма, совершая ежедневную процедуру очищения кишечника, не брали с собой воду для того, чтобы смыть за собой. А из бачка привычно смыть удалось лишь тем, кто сходил рано утром. Следующие же пользователи оставили последствия своего пребывания в местах раздумий без устранения. Теоретически, наверное, можно было бы предположить, что, буде каждый студент носил бы с собой литр-другой воды и смывал бы с их помощью за собой, то беды бы не случилось. Но ни первый, ни второй, ни третий посетители санузлов, пришедшие после тех ранних пташек, что опустошили смывные бачки, взять с собой воду не догадались. Да и не напасешься тогда никакой воды — так они думали. А когда кто-то задумался о такой возможности, было уже поздно: количество фекалий и бумаги в (как метко выразился айтишник Серега Чесноков) сральнях превысило тот максимум, который можно было просто смыть водой. А действовать согласно инструкции, которая была выведена неровным почерком в четвертой кабинке туалета на третьем этаже («Если ты насрал, зараза, — дерни ручку унитаза. Нет воды как таковой — протолкни говно рукой»), разумеется, никто не собирался, хотя, конечно, все с ней неоднократно успели ознакомиться.

В итоге «сральни были зосраты» уже к середине первого дня отключения воды. К концу дня они были «зосраты» так, что среднестатистическому студенту приходилось не привычно садиться на корточки, а корячиться на почти прямых ногах, чтобы не посадить зад на гордо возвышавшуюся над краями унитаза говняную гору. А на второй день уже и подойти к унитазам было невозможно, потому что пол туалета был залит мочой по щиколотку — в чем бы наверняка убедился первый же герой, которой отважился бы в это море разливанное шагнуть — таковых, впрочем, конечно же, не нашлось. Молодые люди становились на порог этой юдоли скорби и ссали прямо… Да, так будет корректно: ссали прямо. А как выходили из положения девушки, Павлику было неведомо, потому что к женскому туалету даже приблизиться было невозможно из-за вони, так что бытовкой на четвертом этаже он пользоваться избегал. И соответственно, его взгляд не мог случайно скользнуть по «предбаннику» дамской уборной и увидеть, переступает ли кто-либо порог ее основного помещения.

На второй день водной осады общежитие стало стремительно пустеть. Все, кто мог уехать в середине семестра, уехали. Кто мог себе позволить снять квартиру — сняли. Кто мог перекантоваться у знакомых в городе, либо в первой или второй общаге — убыли кантоваться.

— Срать охота, — произнес Мишка, задумчиво глядя в темное небо за окном комнаты №409 поверх учебника по корейскому языку. Благодаря экономичной солянке, Мишка и Пашка могли не посещать туалет «по большому» достаточно долго: то небольшое количество капусты, картошки и мяса, которое они могли съесть за один присест, усваивалось организмами практически полностью. Но в конце второго дня наступил момент, когда откладывать решение проблемы стало невозможно.

— Слушай, — сказал Пашка, — а ведь по дороге к магазину, где мы водку берем, есть стройплощадка. И там наверняка есть сортир.

— Павлик, ты гений! — воскликнул будущий переводчик, парни спрыгнули с коек и побежали обуваться.

— О, мы с вами! — оживился Макс, и Серега подтвердил: оба второкурсника тоже рванули к своей уличной обуви.

Время было конечно позднее, двенадцатый час, а общага на ночь закрывалась в 23:00. Но на вопрос вахтера «Вы куда собрались?» Мишка ответил «Срать пошли!», и вахтер признал эту причину уважительной. «Вы только не рядом с общагой срите, подальше отойдите!» — напутствовал он их.

Четверка парней быстрым шагом проследовала до стройплощадки. Калитка в невысоком синем заборе была прикрыта, но не заперта. Мишка открыл ее, и парни прокрались внутрь. Мишка включил фонарик и стал высвечивать кучи стройматериалов, свайное поле будущего дома, вагончик-бытовку… и — о чудо! — туалет типа сортир. Тихо, выражая радость лишь улыбками на лицах, скрытых ночной тьмой, парни прокрались в желанное помещение и расположились над четырьмя зиявшими тьмой дырками в полу.

— Хорошо то как! — нарушил трехминутное молчание Макс.

— Ага. Свежий воздух, морем пахнет. И тихо, только сверчки стрекочут, — поддержал беседу Серега.

— Это не сверчки. Это Павлик, — донесся из тьмы голос Мишки. Все, впрочем, поняли, что он шутит: ведь стрекотание ночных музыкантов было слышно задолго до начала процесса студенческой дефекации. Да и метеористические звука на стрекот не походили. Парни дружески заржали. И тут снаружи сортира раздался грозный басовитый лай стремительно приближавшейся собаки.

— Кажется, пацаны, нам пора в общагу! — произнес Пашка и, вытерев зад, стал застегивать джинсы. Из темноты послышались аналогичные звуки одевания остальных парней. — Случайно никто не захватил с собой кусок колбасы или котлетку?

— Вот, знаешь, всегда, когда иду срать, беру с собой колбасу или котлетку! — иронично-флегматично ответил Серега.

Глава 3

В поле с конем

На первом курсе журфака Пашек оказалось двое. Помимо 15-летнего Павлика Морошкова, который благодаря приснопамятной директрисе и ее экспериментальному классу стал самым младшим студентом на всей параллели, «фёстом» оказался 20-летний Пашка Окунев. Круглая сирота, усыновленный и увезенный в Уссурийск из владивостокского детдома пожилой семейной парой, он откосил от армии по зрению, а на журфак пошел после строительного техникума, поняв, что к перу и топору (которым, как известно, не вырубишь того, что написано пером) имеет гораздо большее влечение, чем к бетону и кирпичам. Еще в техникуме Окунь (как его, конечно же, стали звать все знакомые) начал пописывать заметки в первую в Уссурийске частную газету «Новая» (ее хозяин Владимир Остапенко целый год выпускал свое детище, когда с удивлением узнал, что в России уже есть «Новая газета», но благоразумно решил, что, если на федеральном уровне не отсвечивать, то это и не страшно — и правда, большая «Новая газета» до самого своего торжественного закрытия в 2022 году так и не узнала о существовании маленькой «тёзки» в далеком Уссурийске, а если и узнала, то не придала ей никакого значения) и понял, что талант и творческая страсть у него есть, надо лишь к ним приложить диплом о высшем образовании Дальневосточного госуниверситета.

Еще одна беззаветная страсть Павла Окунева выяснилась уже на второй неделе обучения на журфаке. Водка (она, кстати, его и сгубила в конце концов). Павел пил так, как будто нет в мире ничего важнее, чем нажраться до поросячьего визга. Впрочем, в пьяном виде Пашка не визжал, а пел, и пел неплохо. «Я пытался уйти от любви» — начинал свою коронную Окунь, переходя на гитаре с до-мажора на соль-мажор и обратно, и все девушки в любой компании, какая бы его ни окружала, замирали в восторге, а потом начинали подтягивать «Я хочу быть с тобой». Это обоюдное «хочу» нередко исполнялось, так что Окунь вскоре многих однокурсниц за глаза называл «Даша королева минета», «Ната секс-граната» и так далее.