Интеллигентность манер, блестящие горькой иронией глаза выдавали «бывшего». Мужчина выглядел страшно заброшенным, бесприютным. И она не могла не понять, что он голоден.

— Видите ли, литератор я очень хороший. Даже, думаю, лучше всех нынешних… Только вот платить пока не могу. Смогу возместить ваши затраты из будущего гонорара, — смело выпалил он и зажмурился. Вдруг заломило виски, комната качнулась, как корабельная палуба. Он не ел со вчерашнего вечера. — Извините, Ирина Сергеевна, у вас нет кипятку…

За чаем с сахарином и черным хлебом разговор принял задушевный характер.

— Муж — студент последнего курса — только и делает, что ищет подработгу. Я работаю сестрой, а вечерами вот печатаю. Так и живем… — Ирина Сергеевна поправила падающий на лоб завиток.

Булгаков признался, что совершенно одинок, ночует в подъездах. В Москву прибыл недавно, двести верст от Воронежа шел пешком…

— Я страшно, беспощадно одинок… А писать мне негде… Но кое-что уже написано.

— Тогда начнем работу — Женщина улыбнулась, и он отчетливо понял, что все это время отчаянно пытался ей понравиться. Что жалобы на одиночество означают правду. Кривую, но, по сути, верную. Как же ему не хватало влюбленности, мужского куража под восхищенным взглядом понимающей женщины! Как не хватало тепла этой комнаты с запахом корицы и томами Брокгауза на книжных полках.

Отношения с Ириной Сергеевной стали близкими, что так естественно для одинокого мужчины. Он приходил в комнату со стрекочущей под быстрыми пальцами машинкой каждый вечер часов в семь-восемь вечера. Диктовал по два-три часа, расхаживая от окна к двери, отчасти импровизировал. Это были «Записки на манжетах». Одинокий герой, попавший в безумный водоворот событий, отчаянно старался выжить, вернуться к своему столу с зеленой лампой, к умным книгам. В глазах Ирины стояли слезы.

— Господи, подумать только — прошлое никогда, никогда не вернется! Ничего хорошего у нас уже не будет. Это же страшно, страшно! — Она уткнулась в платочек, высморкалась, всхлипнула. Когда подняла на него глаза, в них сиял восторг. — Ты пишешь об ужасах ироническим тоном. Тиф, твое отчаянное одиночество и — сплошные шутки! От этого такое сильное впечатление. Хочется плакать и смеяться! И слог яркий, энергичный. Поверь, я многим литераторам печатала, ты ни на кого не похож. Ты настоящий.

— Ирка! — Он обнимал ее закутанные в реденькую серую шаль плечи, целовал затылок. — Я еще много напишу. Ты мой первый читатель и даже местами соавтор. Что бы я делал без тебя? Мне страшно повезло, чудная моя…

Дома «одинокого» литератора ждала Тася. Она уже знала очередную отговорку являвшегося за полночь мужа: «засиделся в редакции, перепечатывал текст», «был на литературных чтениях».

— Где ты был?

— В редакции.

— Я спрашиваю: где ты был?

— В редакции. Нет, это невыносимо! Невыносимо’ — он воздел руки, словно приглашая в свидетели высшие силы.

— Миша, зачем врать? У тебя женщина. И пахнет от тебя… — Тася брезгливо поморщилась: — Пудрой дешевой за километр несет.

— Как же мне надоела твоя ревность! Это кошмар, кошмар! Ты рвешь мои последние нервы! — Он зашагал по комнате. Светлые вихры упали на лоб, глаза потемнели. — Ну почему, почему я должен все время оправдываться?

— Если бы ничего такого не делал, то и оправдываться не приходилось бы! — Тася жестко поджала губы.

— Нет, ты просто не хочешь понять, что по роду своих занятий мне необходимо встречаться с женщинами! Именно с такими, которые не пренебрегают ни духами, ни пудрой. Это же мир искусства!

— Понимаю. Давно поняла, что я другого сорта. Да, пренебрегаю духами! Лучше муки куплю и картошки, чтобы тебя накормить. А пудра… Последний раз я пудру видела… — Тася рухнула на кровать и разрыдалась, вспомнив встречу Нового года у Гавриловых.

— Ладно! — Тон Михаила звучал примирительно. — Не будем больше выяснять отношения. Давай разведемся. Тебе не придется ревновать. Я тоже без всяких нервов буду встречаться с нужными мне людьми.

— И давай!.. — с горячностью выпалила Тася.

Через день или два после такой сцены они мирились. Михаил нахваливал Тасин суп, сваренный незнамо из чего, она смотрела, как он ест и приговаривала:

— Ишь что вздумал, разводиться! Столько жили, столько всего перебороли… А какая любовь была, Мишенька…

— Не была, а есть. Только другая. Родственная. — «Родственная»… — шептала Тася, и слезы текли по рукам, подпиравшим щеки. И капали на облезлую клеенку с исчезнувшими почти васильками.

— Перестань, сама знаешь, что я тебя никогда не брошу.

…Булгаков бросил Раабен вместе с Тасей в 1924 году, когда пришла пора новой любви.

— Миш, а у меня новость! — сообщила радостно Тася. — Встретила случайно на улице жену казначея из Саратова. У них оказался наш стол — очень старый, прабабушкин. Тебе же нужен стол! Я прямо запрыгала от радости!

— Весьма кстати. Когда привезут?

— Они? Ха! Ждут, чтобы мы сами забрали.

— Молочка не потребуется?.. Дорогие братцы, сестрички, подайте калеке убогому… Клубничка. Нобель замечательная… Булочки — свежие французские… Папиросы «Красная звезда». Спички… Обратите внимание, граждане, на убожество мое!