Тася повернула к нему лицо, узнавая в это мгновение, что перед ней то самое лицо, тот самый человек, ом — единственный, долгожданный. Он, он! Как же она не поняла сразу? Да поняла, но скрывала от себя. Все, все поняла…

Поцелуй осторожный, медленный, потом торопливый, жадный, долгий, головокружительный. Отпрянув, Михаил перевел дыхание и зажмурился, мотая головой:

— Но ведь так нельзя!

Она положила голову на его плечо.

— Почему ты молчишь, Миша?

— Думаю. Какие найти слова, чтобы ты поняла, как важно все, что происходит!

— Слов я не знаю. Но чувствую — эти травинки, акация, Днепр, небо и даже вот эта божья коровка, что ползет по руке, — они понимают и все запомнят. — Тася посмотрела в его глаза и произнесла тихо, трепеща от серьезности момента: — Ты мой единственный, Миша.

— Я стану писателем, как Бунин, и опишу все-все. Это должно остаться навсегда — твоя перламутровая кожа в пупырышках, и дрожащие губы, и запах твоих волос… Испуганная букашка на твоей ладони. Взлетела! И мы полетим. Мы объездим весь мир, Тася! Скажи, скажи же, ты поедешь со мной?

— На край света?

— В Гималаи, на Южный полюс, в Венецию, Флоренцию, в Париж, на жаркие острова, в снежную Данию.

— Я буду с тобой. В радости и в горе, в болезни и в старости. Ты — мой. Тот самый, что на всю жизнь. И все можно. — Тася подняла глаза, но Миша покачал головой:

— Нет. Ты не должна поддаваться минутному настроению. Ты должна подумать, Тася.

Миша отпрянул и стал торопливо выкладывать на расстеленную салфетку прихваченную дома снедь. Взялся открывать перочинным ножом банку консервов. Руки дрожали, нож соскочил.

— Сильно поранился?! — обмерла Тася.

— Пустяки. — Отсосав кровь, Михаил сплюнул алым.

— Господи! Дай сюда, я забинтую. — Тася достала из кармана юбки батистовый платок. Окровавленный палец заставил ее побледнеть, но она справилась с перевязкой. — Жутко боюсь крови, — призналась она, завязывая уголки платка дрожащими пальцами.

— А действовала, как умелая медсестра. — Миша обнял ее. — Я постараюсь больше никогда не подвергать тебя такому испытанию.

Миша стоял в гостиной Софьи Николаевны, прямо в центре мягкого иранского ковра. И голосом опытного оратора докладывал:

— В тысяча восемьсот пятьдесят шестом году на пересечении Большой Владимирской и Кадетской улицы открылся второй городской театр — оперный. С залом на восемьсот пятьдесят мест и замечательно оснащенной сценой. Его спроектировал академик архитектуры Штром. В этом театре выступали певцы с мировым именем — Федор Шаляпин, Леонид Собинов, Баттистини, Руффо, а также великие драматические актеры — Айра Олридж и Сара Бернар. Дирижировал оркестром Сергей Рахманинов и даже частенько бывал Чайковский. «Феерично! Что касается богатства, изыска и исторической верности костюмов, киевский театр не уступает петербургскому. При этом он несоизмеримо выше московского!» — восхищался Петр Ильич. — Михаил изобразил Чайковского, спародировав восторженные старческие интонации.

Он зашел, чтобы повести Тасю в театр. Хорошо сшитый костюм, сверкающие ботинки, безукоризненный пробор и даже крошечный бутон гвоздики в петлице. Букет таких же бледно-розовых, пахучих гвоздик он преподнес Софье Николаевне, и она так и стояла с ним в руках. Ей хотелось спросить Михаила об экзаменах и дальнейших планах визита Тани. Намерен ли он знакомить ее с матерью, сдружились ли они. Но она молчала, потому что видела гораздо больше того, что мог бы рассказать ей этот расфрантившийся юноша. «Влюблен, безумно влюблен! Вот это фокус!» — пронеслось в ее голове. Спешно прикидывая, во что может вылиться эта история, поклонница Фребеля продолжала светскую беседу:

— Что за ужас этот пожар! Опера сгорела прямо после постановки «Евгения Онегина»! — с деланным огорчением воскликнула она, отмечая взгляд Михаила. Со всем нетерпением ожидания он смотрел на темно-зеленые складки портьер в дверях, из которых должна была появиться Тася.

— Сгорела дотла! — подтвердил Михаил. — А когда я был еще маленьким, кажется, в девятьсот первом году, на этом месте открылся новый театр оперы и балета. Его спроектировал петербуржец, академик архитектуры Шретер при участии своего земляка архитектора Николаева. Для этого ему пришлось выиграть Всемирный (ни больше ни меньше) конкурс на лучший проект Киевской оперы.

— Вот уж эклектичное сооружение! И все в городе считают, что оно похоже на огромную черепаху! — выразила тетя Соня мнение киевской общественности. — Но что меня поражает, Михаил, это твоя память. Шпаришь как по писаному. Специально готовился?

— Сам не знаю, откуда все в голове засело! — засмеялся Михаил и, обомлев, застыл.

Вошедшая в гостиную Тася была прекрасна! Короткая, чуть не до колен, широкая юбка из черной тафты, блузка с пышными рукавами и прошвами необычайно шли ей. Вырез на груди открывал трогательные худенькие ключицы и цепочку с золотым крестиком. Волосы она уложила короной и вид имела торжественный.