В понедельник утром я решил сразу поехать домой переодеться. Квартира показалась мне немного незнакомой, как будто я не был там недели, месяцы. В последний раз я заскочил домой утром в субботу, когда бросился наверх, взял с собой кое-какую одежду и стремглав выскочил на улицу, где он ждал меня в машине.

Днем, после занятий, я сразу отправился в администрацию выяснить все возможное о Леоне. А вечером, встретившись с Мишелем в нашем любимом бистро, сообщил ему, что след Леона оборвался. Никаких упоминаний. Мишель расстроился больше, чем я предполагал, поэтому во вторник я кое-что придумал: я поискал Леона в архивах двух музыкальных школ. Опять ничего.

Мы оба пришли к логичному выводу, что Леон либо учился за границей, либо, как все обеспеченные евреи начала века, занимался с частным преподавателем.

Так прошли еще два дня. Зацепок у меня больше не осталось.

Однако в пятницу я все-таки нашел Леона в архивах лицея, где учился и сам Мишель, и его отец и где секретарь при мне разыскал архивный документ, когда я представился племянником Мишеля.

В машине по дороге за город я не удержался и рассказал ему новости.

– У меня даже получилось найти его старый адрес. Фамилия Дешам. Единственная проблема в том, что Дешам – не то чтобы еврейская фамилия.

– Может быть, он сменил фамилию или перевел ее. Вспомни Фелдманнов, Фелдштейнов, Фелденблюмов и даже просто Фелдов[24].

Возможно. Но в интернете полно Леонов Дешамов, предположим, они до сих пор живы и по-прежнему живут во Франции. Поиск может затянуться на месяцы.

Мишель, похоже, был озадачен. А я все ломал голову, почему он сам не догадался, что его отец и Леон вместе учились в школе. В конце концов я спросил его, почему столько лет спустя он продолжает искать Леона.

– Это может рассказать мне обо отце кое-что такое, чего я никогда не знал. А еще мне интересно, когда и как пропал Леон.

– Но почему?

– Не знаю. Наверное, таким образом я пытаюсь дотянуться до отца, узнать, почему он перестал заниматься тем, что любил больше всего в жизни, и понять его дружбу или любовь к Леону. Об этом мой отец никогда не упоминал, хотя, когда мне исполнилось восемнадцать, вполне мог мне открыться. Правда, может быть, я вел себя как мой сын и старался отдалиться от него. Наверное, теперь таким образом я пытаюсь искупить свою вину за то, что не нашел времени узнать того человека, который перестал заниматься музыкой. Однако многие ли из нас находят время по-настоящему узнать своих родителей? Сколько глубин сокрыто в тех, кого мы, по нашему мнению, знаем?

– К слову, – перебил я его, – я нашел Леона даже на классной фотографии. Вот, посмотри. – Я достал фотографию, которую в тот же день отксерокопировал в администрации школы. – Он очень красивый. И выглядит как заправский католик.

– И правда очень красивый, – сказал Мишель.

– Ты думаешь о том же, о чем и я? – спросил я.

– Конечно, я думаю о том же, о чем и ты. Мы же думали об этом с самого начала?

Когда мы приехали к Мишелю, он, только поставив сумку и поздоровавшись с кухаркой, направился в гостиную, открыл узкий ящик стола возле французских окон и достал большой конверт.

– Смотри, – сказал он.

Это была увеличенная старая классная фотография, снятая за год или два до той, которую я скопировал. Мизинцем он показал на Эдриана; на этой фотографии он выглядел младше. Мы оба искали Леона.

– Нашел? – спросил он. Я покачал головой. Но потом я заметил его – прямо рядом с Эдрианом. Сходство между лицом на моей фотографии и на старой классной фотографии поражало.

– Так значит, ты все это время знал! – изумился я.

Он кивнул с виноватой улыбкой:

– Я знал о фотографии. Но мне нужно было, чтобы кто-нибудь другой это подтвердил.

Я задумался.

– Поэтому ты привез меня сюда на прошлой неделе?

– Я подозревал, что ты об этом спросишь. Ответ отрицательный. Причина была в другом, и, я уверен, ты догадался какая. Я хотел отдать тебе ноты. Передавая их тебе, и только тебе, я исполняю последнюю волю отца. Я прошу одного: исполнить эту каденцию на концерте.

Между нами повисло тяжелое молчание. Я хотел возразить и сказать то, что обычно говорят, получая дорогой подарок: «Я не могу принять его», что также значит: «Я не достоин твоего подарка». Но я знал, что это его оскорбит.

– Я все равно думаю, что очень уж все гладко, очень уж легко мы сделали свое открытие, – сказал я. – Я не совсем уверен, что мы правы. Давай не делать поспешных выводов.

– Почему нет?

– Потому что я не могу придумать ни единой причины, по которой обеспеченный молодой католик из лицея Ж., чьи родители, возможно, были подписаны на «Аксьон франсез»[25], захотел бы иметь что-то общее с «Кол нидрей».

– Что ты хочешь сказать?

– Что наш Леон, может быть, и не Леон Дешам.