Она не знала, сколько времени пролежала на диване, трясясь и пытаясь унять волнение после погони. Через минуту, а может, через час Марлоу села и взяла в руки конверт, который украла из ящика. Он размяк от времени. Выцветший штамп на лицевой стороне указывал, что письмо отправили из Лос-Анджелеса. Марлоу поскребла кончик пожелтевшего клапана, осторожно отклеивая его. Она не помнила, как открываются конверты.

Внутри лежали три листа детской писчей бумаги с тисненным наверху венком из маргариток. Над ним большими буквами были напечатаны слова, от которых по коже Марлоу побежали мурашки: «со стола МАРЛОУ». Раньше она никогда не видела таких бланков.

Создавалось впечатление, что это послание от сумасшедшего: листы были густо исписаны с обеих сторон, от края до края, без полей. Справа, там, где автор не рассчитал место, плотно спрессованные слова просто умоляли, чтобы их услышали.

Марлоу попробовала прочитать письмо, но быстро осознала тщетность своих попыток. Оно было написано на другом языке с непонятными буквами — ритмичные петли, изогнутые хвостики, — а слова казались одновременно иностранными и знакомыми. Вот, например, это буквосочетание напоминает слово «свободный». А может быть, и нет.

Придется взять письмо с собой. Досадно: Марлоу и так уже выглядит подозрительно, а тут еще один предмет, привлекающий внимание. Она попробовала примерить на себя невозмутимое выражение лица: «Да, я как ни в чем не бывало ношу с собой бумагу. А что такого? Люди все еще пользуются ею для разных целей». Честно говоря, она бы и сама не поверила такому объяснению. В детских воспоминаниях Марлоу бумага ассоциировалась с нервозностью. У них в гараже на верхней полке стоял шредер, и каждый из родителей доставал его, когда другого не было дома. Мама обычно уничтожала чеки (которые по старинке требовала у кассиров в универмаге), чтобы скрыть от отца свидетельства своей алчности. Отец же скармливал измельчителю смятые салфетки, предварительно запомнив записанные на них имена и цифры. Марлоу удивилась: странно, что бумага, всегда обремененная секретами, оказалась такой легкой.

Стискивая в руке письмо, Марлоу услышала в коридоре приближающиеся шаги. Она подняла глаза и стала ждать, когда щелкнет замок соседней двери: видимо, человек, имевший полное право находиться здесь, вернулся домой. Но шаги звучали все громче и наконец стихли. Она увидела, как поворачивается стальная ручка входной двери — медленно, бесшумно, словно пришедший не хотел ее пугать.

Марлоу осторожно положила письмо на стол. Как там? Надавить на глаза, вдарить по яйцам? Вдарить по яйцам, надавить на глаза? И зачем только они с Жаклин напились перед уроком по самозащите? «Мы ведь все равно ходим туда ради забавы, — рассуждала Жаклин, отхлебывая коктейль из водки с мартини. — Если на тебя действительно когда-нибудь нападут, девайс подскажет, что делать».

Но у Марлоу больше не было девайса.

В другой раз на занятиях рассказывали, как обезвредить преступного робота. Но роботы почти никогда не нападали на людей, а потому подруги пропустили объяснения мимо ушей. Насколько Марлоу помнила, во время демонстрации приемов они с Жаклин возбужденно перешептывались, восхищаясь рельефными бицепсами тренера.

Если это робот, она врежет ему в бедро, где обычно находится механизм.

Если человек, вмажет по яйцам. Однако от мысли, что придется давить пальцами кому-то на глаза, ее затошнило.

Дверь подалась. Марлоу собралась с духом. Она пыталась принять несокрушимый вид, словно была сделана из невероятно прочного материала, крепче бесчувственного железа или сильного человеческого тела. В тот миг, когда дверь стала открываться, Марлоу вспомнила, как называется шрифт, которым было написано послание. Рукописный.

Глава первая

Орла

Нью-Йорк, Нью-Йорк

2015

Орла выскочила в дешевый салат-бар без телефона, поэтому не сразу узнала, что Сэйдж Стерлинг в конце концов умерла. Ее нашли в шезлонге у бассейна в отеле Лос-Анджелеса, где она жила в течение года, хотя была настолько на мели, что иногда раздавала чаевые старыми сумочками: потертыми «луи виттонами», потрепанными «баленсиагами» с наполовину оторванной бахромой. Коридорные рассыпались в благодарностях, после чего отдавали подарки в стол находок.

Сэйдж была сумасбродной, распутной и временами гадкой и держала в номере хорька по кличке Мофонго. Однако все считали своим долгом обращаться с ней деликатно, потому что за оштукатуренными стенами отеля ее ждал, оскалив зубы, внешний мир, чтобы снова испоганить ей жизнь. Поэтому, как служащие гостиницы позже рассказали полиции, не было ничего странного в том, что никто не остановил Сэйдж, когда в три часа ночи ей вздумалось нырнуть в бассейн. И неудивительно, что никто не беспокоил ее, когда солнце встало, а она все еще крепко спала в шезлонге. Все привыкли, что ее не добудишься. Папарацци удавалось подловить ее в ВИП-залах элитных нью-йоркских баров, на горнолыжном подъемнике в Гштаде (она каталась там часами) и на ее последней премьере, где представляли дорогой приключенческий мультфильм, основанный на мобильной игре «Кэнди Краш», в котором Сэйдж озвучивала лимонный леденец. На протяжении всего первого показа этой ужасной картины она громко храпела, и кто-то записал, как она дрыхнет, на видео. Ролик мгновенно облетел весь интернет благодаря сайту Damochky.com. Это Орла разместила его там.

Сэйдж пролежала у бассейна примерно до восьми часов утра, пока стюард, принесший свежие полотенца, не заметил, что прямо ей на живот упало дерьмо чайки, а Сэйдж даже не пошевелилась. Стюард — «менеджер по обеспечению постояльцев полотенцами», как он позже поправлял репортеров, — подошел полюбопытствовать, как выглядит самая пикантная часть ее тела, и обнаружил, что губы у знаменитости посинели, безжизненные глаза слегка приоткрыты, а под хрупкими ресницами чуть видны водянистые белки. Молодой человек коснулся плеча Сэйдж, которое припекало солнце. Оно было холодным.