Шрифт:
«Пусть рушится все и везде, как предсказано Марксом, но должен быть какой-то выход из этого хаоса!»
С трудом протискался к своим гусевкам, стоявшим у сквера. Какой-то господин в пенсне и порванной шубе на лисьем меху и дама в каракулевом саке тащили за руки Степку, а два гимназиста, наверно, их дети, остервенело толкали его в спину. Господин путался в полах шубы, пыхтел и сквернословил, а дамочка в саке умоляла сквозь слезы: «Шер ами, поднажми… Ну еще… Ему, азиату, лошади совсем не нужны».
Степка натужно кричал:
– Ванисски кони… Аркашка кони…
– Шер ами, ударь его… – умоляла дама.
Еще минута, и Степан будет лежать на дороге, а лошадями, кошевой с мешочками красной юфти завладеет господин в рваной шубе.
– Да это наш городской голова! Ах, м-мерзавец! – Аркадий Илларионович подбежал и с размаху ударил в скулу городского голову. Тот икнул и, теряя пенсне, сел на дорогу.
– Боже, Аркадий Илларионович, спаситель, какими судьбами? – вскричала жена городского головы. – Я несказанно рада…
Злоба не утихла.
– Э-эх, – выдохнул еще раз Аркадий Илларионович, жена городского головы, всплеснув руками, грохнулась навзничь на ноги супруга.
Ваницкий пнул на прощание господина городского голову и прыгнул в кошеву.
– Степан, гони!
– Куда гнать, Аркаша, дорога шибко завозна.
– Дуй в переулок. Врежь по гусевке, в галоп!
Въехав в проулок, Степка повернулся к Ваницкому:
– Ай, Аркашка, шибко мастер морды хлестать. Хрясь… Хрясь… Скоро твой поезд идет?
– Мой поезд, Степа, тю-тю. Приказал кланяться всем родным и знакомым.
– Угу, – не понял Степка. – Кланяться – хорошо.
Ваницкий положил руку в черной, расшитой бисером рукавице на спину Степке и взглянул на него пристально-пристально.
– Нет моего поезда, Степа. Сейчас от тебя зависит все. Помнишь, как тогда, у проруби. Ну?
Степка молчал, пыхал трубкой и смотрел безучастно на лошадей, сани, маленькие домишки с деревянными ставнями. «Однако, худое затевает Аркашка».
– Степа, друг, – снова начал Ваницкий, – выручи…
– Говори.
– Поезда нет. Понимаешь? А мне непременно надо туда, – махнул рукавицей в ту сторону, куда двигался непрерывный поток лошадей и людей.
– Везти, што ли, надо?
«А Марья как? Ей без меня худо», – и впервые подумал, что Аркашка шибко нахальный.
– Надо, Степа.
В голосе Ваницкого Степа услышал мольбу, как тогда, у полыньи.
– А далеко ехать-то?
6
– Уф-ф, перевал!
Ксюша сняла мокрую от пота ушанку, вытерла рукавом лоб и, воткнув курчек в снег, оглянулась. «Молодцы, не отстали, а уж я-то жала».
Крута гора Синюха. За крутость, да трудность подъема народ прозвал ее Синюхин пыхтун. Пока лезешь в гору – испыхтишься. Вокруг разлапые кедры, как косматые зеленые головы на шершавых кряжистых шеях. В кедрачах тока глухарей. По тридцать-сорок птиц собираются здесь и призывно щелкают на весенней заре.
Последнюю зиму Ксюша часто ходила сюда белковать. Весной добывала на токах глухарей. Доводилось и раньше белковать здесь с Устином и Ванюшкой. Сюда, на проталины, на первые зеленя, приходили отощавшие в берлоге медведи, и оплошавший охотник, часто сам оказывался дичью.
Если объехать вокруг Синюхи, попадешь в Рогачево.
Мужики сели в кружок. Есть такая посадка: зажмешь курчек под коленом, один конец в руку, а второй упрешь в снег и сидишь как на жердочке. Кто курил, кто жевал хлеб.
«Ваня нонче пошто-то смурый и губы поджал. То ли приболел, то ли забота какая его одолела? С чего бы?» – Ксюша раза два обошла вокруг отдыхавших, украдкой разглядывала Ванюшку. Он заметил это и еще посуровел.
«Сердит стал последнее время. Видать, не по нему што-то. Всякий мужик таит про себя думку, а ты смотри на него и гадай».
Отошла к краю поляны. В ясный день с вершины Синюхи в любую сторону смотри. Она над округой, как орлан в поднебесье. Глянула Ксюша на реку, на широкую чистую Солнечную гриву. Далеко до нее, но там родимый край. На Солнечной гриве была их коммуна. Там, под снегом, лежат головни сожженной усадьбы.
– Сколь человек может вынести? – вырвалось у Ксюши. Подошел Ванюшка, тоже поглядел за реку.
– Я, Ваня, про Лушку все думаю, про Оленьку Егорову. Еше и не жила Оленька, а ее зарубили… А на хуторах грабители вон што творят. Одни за счастье народа жизнь отдают, а другие в ту пору грабят народ. Поймать бы их.