Наконец Люси вплела в прическу девушки букетик подснежников и белую шелковую ленту. Эффект оказался просто ошеломляющим. Раскрыв украшенный перламутром веер с ручкой из слоновой кости, она вложила его в руку Сэйбл и одобрительно закивала головой.

– Теперь хоть на аудиенцию к ее величеству. – И Люси вздохнула, подумав, что леди Сэйбл уже не та очаровательная маленькая девочка, которую еще недавно так хотелось подержать на руках. На нее смотрела прекрасная женщина, с оформившейся грудью и чудесными, искрящимися жаждой жизни глазами; эта женщина, правда, еще не изведала страсть, которую в ней предстоит пробудить какому-то счастливцу. Но наступит день, думала Люси, – и он уже недалек, – когда леди Сэйбл Сен-Жермен навсегда переступит порог девичества и познает наконец любовное томление, которое может утолить только достойный ее мужчина.

– Дай только Бог, чтобы такое счастье не выпало этому сосунку Дереку Хэверти! – брезгливо пробормотала Люси.

– Что? – с невинным видом переспросила Сэйбл. Сообразив, что она высказала свою мысль вслух, камеристка всплеснула пухлыми руками и смущенно улыбнулась.

– Должно быть, в своем обожании моей девочки я впадаю в старческий маразм.

– Ну что вы, Люси! – поддразнила ее Сэйбл, с любовью глядя на камеристку. – Вы еще так молоды, что вполне могли бы подумать о том, чтобы снова выйти замуж! Не вам говорить о старости!

– Ладно, ладно, позвольте-ка мне надеть на вас эти драгоценности! – поспешно сказала Люси, доставая из туалетного столика, стоявшего в углу, аккуратную шкатулку синего бархата. – Его милость так любит, когда члены семьи надевают фамильные драгоценности Сен-Жерменов!

– Не уклоняйтесь от ответа, Люси, – поддела ее Сэйбл, и на ее нежных щеках появились обворожительные ямочки. – Вы пообещали и Рису, и Джимсу, что, как только мы вернемся домой, сообщите им, за кого из них согласитесь выйти замуж. – Рыжеватая бровь коварной красавицы взлетела вверх. – Кого же из них вы предпочтете? Дюжего конюха или чувствительного, снедаемого любовью мясника?

Как Люси ни старалась скрыть смущение, зарумянившиеся щеки выдали ее. В свои сорок два года она уже более десяти лет была вдовой и давно оставила надежду вновь выйти замуж. И кто мог подумать, что двое влюбленных мужчин едва ли не одновременно сделают ей предложение и у нее появится шанс выбирать?

– Ну, леди Сэйбл, я еще не решила, – смутилась она, – и никто не узнает о моем решении раньше самого жениха!

– Молодец, Люси! – послышался из-за двери веселый нежный голос. – Я знаю, какой настырной бывает Сэйбл, но вы не должны разрешать ей выпытывать ваши секреты раньше времени!

Рэйвен Сен-Жермен, графиня Монтеррей, улыбаясь, вошла в комнату, шелестя юбками. В платье из тафты бордового цвета она выглядела поразительно красивой. Затяжная болезнь сделала ее кожу еще более нежной, а лицо приняло отрешенное выражение. У нее были блестящие темные волосы, подобные редкому черному гагату; убранные назад, они не закрывали лица такой же прелестной овальной формы, как и у ее дочери. Лишь поразительный золотистый цвет глаз Рэйвен отличал ее красоту от красоты Сэйбл. Мать всегда восторгалась тем, что дочь унаследовала изумрудные глаза и медно-золотистые волосы своего отца.

При рождении волосики Сэйбл были черными, как вороново крыло, но годы, проведенные девушкой на ярком корнуолльском солнце, сделали их светлее, и наконец они навсегда приняли золотисто-огненный оттенок. Глядя на дочь и любуясь, как и Люси Уолтерс, редкой красотой созревающей женщины, Рэйвен ощущала всепоглощающую нежность к своему ребенку.

– Ты готова, Сэйбл? – спросила она с мягкой улыбкой. – Отец уже ждет нас внизу.

– Возьми-ка это, милая, – сказала Люси, укутывая плечи девушки шалью из теплой овечьей шерсти. – На улице холодно, и одной накидки будет недостаточно.

Сэйбл с благодарностью приняла шаль, взяла мать под руку, и они вышли в коридор. Хотя родители девушки были достаточно высокими, Сэйбл не унаследовала их роста – она была миниатюрной и изящной. На первый взгляд она казалась хрупкой и слабой, но внешность ее была обманчива.

Когда две красавицы – мать и дочь – рядом спускались по спиральной лестнице, трудно было сказать, кто из них краше, женственнее и грациознее…

У ожидавшего их в холле – нарядном помещении с золотистыми обоями – Чарльза Сен-Жермена губы сами сложились в улыбку при виде приближающихся жены и дочери. Как и всегда, его взгляд сразу же остановился на Рэйвен, и сердце графа обдало жаркой волной. Хотя не прошло и часа с тех пор, как он сам помогал ей одеваться, причем эта процедура неоднократно прерывалась страстными любовными утехами, он не мог налюбоваться ею в прелестном платье, подчеркивавшем ее девически тонкую фигурку. Лебяжью шею жены украшал бриллиантовый кулон в виде слезы, подаренный им почти восемнадцать лет назад, когда родилась Сэйбл, – в знак его горячей любви и напоминания о тех невзгодах, которые им пришлось пережить до того, как их жизнь вошла в спокойное русло.

Сэйбл также была прелестна, и сердце Чарльза сжалось от гордости, когда она ступила на мраморный пол холла и сделала умопомрачительный реверанс; при этом ямочки на ее щеках углубились, а в изумрудных глазах, столь похожих на его собственные, вспыхнули веселые огоньки.

– Ведь я не опоздала, правда, папа? – спросила она, поднимаясь на цыпочки, чтобы обнять его за шею и с любовью поцеловать в худую, со шрамом щеку.

– Проворность – черта, унаследованная по линии моих предков Бэрренкортов, – напомнила графиня, пока граф уверял дочку, что ему не пришлось долго ждать. – Ты должен отдать им должное, если они того заслуживают, Чарльз.