Грейсон едва не опрокинул сахарницу.

– Вы же не собираетесь сделать ее своей любовницей, сэр!

По его тону можно было заключить, что он не допускает даже мысли о таком поступке, хотя бы и со стороны сэра Моргана Кэри.

Морган хмыкнул.

– Нет, вряд ли у меня достанет терпения держать ее в качестве своей любовницы, Грейсон. Она испорченный, капризный ребенок. От общения с ней я сразу же сойду с катушек.

В эту минуту его мысли невольно возвратились к темной веранде в доме Хэверти; казалось, он ощущает податливые губы Сэйбл, ее шелковистую кожу, ее тело, уступающее напору его настойчивых рук.

– С другой стороны, я не против того, чтобы малость позабавиться с ней перед тем, как верну ее семье, – продолжал капитан.

– Говорят, лорд Монтеррей крайне мстительный человек! – заметил Грейсон. – Возможно, он высокого мнения о вас, но я сильно сомневаюсь, что он потерпит… что-либо подобное.

Морган пожал плечами:

– Возможно, Сен-Жермен – опасный противник, но меня это мало волнует.

Услышав стон, капитан вскочил со стула. Грейсон с тревогой наблюдал, как тот склонился над девушкой. «Как она миниатюрна и беззащитна!» – думал Морган, меняя компресс у нее на лбу.

В душу Грейсона закрался страх. Морган Кэри, несомненно, решил оставить леди Сэйбл для своих утех, иначе он бы не стал так говорить. Ничего хорошего не предвещает и тот факт, что, несмотря на наличие на судне врача, капитан решил лично ухаживать за больной, оставив ее в своей каюте.

Грейсон вздохнул и вновь наполнил капитанскую чашку кофе. Если леди Сэйбл Сен-Жермен характером напоминает своего отца, то сэру Моргану придется не сладко, когда она поправится. Стюард посмотрел на высокую фигуру капитана, который все еще стоял у койки. Грейсону уже мерещились всевозможные неприятности, и он проклинал судьбу, пославшую леди Сэйбл на их судно.

Когда Сэйбл пробудилась, ей показалось, иго голова ее раскалывается пополам. В горле у нее пересохло, и она была так слаба, что не могла шевельнуться. Однако температура наконец-то спала, и Сэйбл ощущала благословенную прохладу.

Она лежала на спине, с закрытыми глазами, – лежала не двигаясь и наслаждаясь тем, что лихорадка и невыносимая боль во всех членах оставили ее. Вскоре до нее донеслись звуки – гортанные крики чаек в небе и скрип пера. Она подумала, что лежит в своей постели в Нортхэде, так как за ее окном всегда раздавались тоскливые крики этих птиц. Но непонятно, кто водит по бумаге пером и так неприятно шуршит бумагой?

Сэйбл открыла глаза. К своему величайшему удивлению, она увидела над головой не цветастые обои и резные венчики багета, а массивные деревянные брусья. Да и пахло здесь не так, как в ее спаленке. Соленый запах моря был, но вместо запаха духов, так хорошо ароматизировавших воздух, чувствовался запах кожи и едва уловимый, но довольно приятный запах одеколона.

Сэйбл в смятении повернула голову, но от головокружения у нее потемнело в глазах. Она заморгала и увидела какую-то высокую фигуру. Незнакомец поднялся со стула и приблизился к ней. Но кто же это?.. И вдруг ее охватил страх, какое-то шестое чувство подсказало ей, что она находится где-то в незнакомом месте, очень далеко от дома. Это ощущение усилилось, когда высокий человек заговорил. Слова прозвучали, как отдаленные раскаты грома.

– Итак, вы наконец очнулись. Я долго ждал, когда же вы придете в себя.

Сэйбл снова заморгала. Наконец разглядела загорелое лицо с резкими чертами, красивое, но жестокое, даже устрашающее. Квадратный подбородок с давно не бритой щетиной, римский нос и устремленные на нее сверкающие голубые глаза. И язвительная ухмылка на губах.

– Кто вы? – спросила Сэйбл и тотчас же закашлялась. В следующее мгновение сильные руки приподняли ее за плечи. Когда приступ кашля прошел, перед ее губами оказался стакан воды.

– Выпейте, – послышался раскатистый глухой голос, казалось, исходивший не из горла, а из массивной груди, возвышавшейся перед ней.

Сэйбл сделала несколько глотков. Открыв глаза, она увидела перед собой все то же лицо, и сейчас оно находилось так близко, что казалось, взгляд голубых глаз обжигает ее. Девушка попыталась отстраниться, но рука, придерживавшая ее, не позволила ей сделать этого.

– Не двигайтесь, Сэйбл. Я не причиню вам вреда.

Услышав свое имя и мягкий глуховатый голос, девушка успокоилась. Она впала в забытье еще до того, как сильные руки осторожно уложили ее на подушку.

Когда Сэйбл вновь очнулась, был вечер. Иллюминаторы были плотно закрыты, а над головой разливался мягкий свет масляной лампы. Девушка осмотрелась и сразу же поняла, что находится в каюте корабля.

«Только вот какого корабля?» – спрашивала она себя. Разве они с Недом не сошли с «Элизы»? И кроме того, на «Элизе» не было таких роскошных кают – с панелями из полированного тикового дерева и широченными койками. Сэйбл осторожно спустила одну ногу на пол и, ухватившись рукой за ближайший бимс, [2] сумела потихоньку подняться. Она чувствовала ужасную слабость. «Нужно выйти на палубу, – преодолевая головокружение, приказывала она себе, – нужно найти капитана Джауди и спросить его, что со мной приключилось. Может, заболела?» Кажется, у нее была лихорадка. Кто-то заботливо ухаживал за ней, и она слышала глухой, но довольно приятный голос, который успокаивал ее, когда она металась в бреду.