На улице оказалось холоднее, чем я думала.

Я замерзла в легком свитере, и, чтобы согреться, пришлось похлопывать по себе руками. У меня возникла мысль вернуться в кровать. Но это бы не помогло, так как Оле всех заверил, что, если кто-то не явится к Ричарду, остальные разойдутся по домам, и этот кто-то должен будет все сделать в одиночку следующим вечером. Одна лишь мысль о том, чтобы пойти одной ночью на кладбище, заставила меня поторопиться. Пока я бежала, успела согреться.

Без десяти одиннадцать я уже стояла возле сарая Ричарда. Ян-Йохан с Благочестивым Каем пришли еще раньше. Вскоре появилась и Элиса, а за ней в проеме подсобного помещения своего дома показался и Ричард. Ровно в одиннадцать явился Оле.

— Идем, — сказал он, удостоверившись, что все готово: две лопаты, фонарики и тележка Благочестивого Кая.

Пока мы крались по улицам к церкви, никто из нас не вымолвил ни слова.

Город тоже безмолвствовал.

По вечерам жизнь в Тэринге замирала, что уж говорить об обычном вторнике в столь поздний час. Мы шли вплотную к садовым изгородям по улице Ричарда, свернули на улицу, где жили Себастьян с Лаурой, пронеслись мимо пекарни, проскользнули по тропинке за домом Рикке-Урсулы, выходившим на главную улицу Тэринга, и добрались до кладбищенского холма, не встретив ни души, кроме двух любвеобильных котов, которых Оле прогнал, дав им пинка.

Холм, на котором располагалось кладбище, был крутым, а тропинка между могилами засыпана мелким гравием. Нам пришлось оставить тележку возле кованой калитки. Благочестивому Каю затея по-прежнему не нравилась, но Оле пообещал его поколотить, если тот будет еще возникать.

Желтые фонари освещали улицы мертвенно-бледным, слегка пугающим светом. С дороги кладбища не было видно из-за больших елей, они защищали его от любопытных взглядов прохожих, но также заслоняли уличное освещение, которое вдруг нам стало так необходимо. Остался только свет полумесяца и маленькой шестигранной лампы у входа в церковь. Конечно, не считая двух узких конусов от наших фонариков, которые прорезали тьму.

Темно. Темнее. Страх темноты.

Я и так не особо любила ходить на кладбище. А поздним вечером это было совсем невыносимо. Гравий резко хрустел под ногами, хотя мы старались идти крадучись, как можно осторожнее. Я вновь и вновь считала про себя: сначала от одного до ста, потом в обратном порядке, потом опять до ста и так далее, и так далее, и еще раз.

Пятьдесят два, пятьдесят три, пятьдесят четыре…

Пришлось немного поплутать в темноте, прежде чем Элиса определилась с направлением и смогла вывести нас к могиле своего братика. Семьдесят семь, семьдесят восемь, семьдесят девять… И вот мы пришли: «Эмиль Йенсен, любимый сын и младший брат, 03.01.1990–01.02.1992» — было высечено на камне.

Я взглянула на Элису. Готова спорить, что она была не согласна насчет любимого младшего брата. Но тем не менее я вдруг поняла, почему он должен был стать частью кучи смысла. Младший братик все же нечто особенное. Даже если, предположим, его не так уж и любили.

Надгробие было из красивого белого-белого мрамора, наверху сидели две голубки, а у подножия лежали красные, желтые и фиолетовые цветы. На глаза выступили слезы, и пришлось посмотреть на небо, звезды и полумесяц. И тут я вспомнила о том, что однажды сказал Пьер Антон: Луна совершает оборот вокруг Земли за двадцать восемь дней, а Земля вокруг Солнца — за год.

Слезы от этого исчезли, но больше я не решалась смотреть на надгробие и голубей. А тут еще Оле отправил нас с Элисой в разные стороны стоять на стреме. Фонарики он оставил себе. Они понадобятся, чтобы видеть, где копать, сказал он, и нам пришлось искать дорогу между могилами до церкви при одном лишь лунном свете, отчего все казалось призрачным и почти синим.

Элиса стояла у выхода с другой стороны церкви, поблизости от дома пастора, но ужасно далеко от меня. Поговорить мы, естественно, не могли. И успокоить друг друга взглядом тоже.

Я попробовала переключить внимание на церковь. Ее стены из грубого камня были белые, резные двери — из светлого дерева, наверху виднелись витражи, которые в это время суток казались скорее темными, чем разноцветными. Я начала считать снова. Один, два, три…

От могилы позади меня доносился странный глухой звук — каждый раз, когда одна из лопат вонзалась в землю. Стук, а затем шуршание земли по лопате. Стук, шуршание, стук, шуршание. Поначалу удары лопатой были частыми, затем раздался треск. Мальчишки задели гроб, и после этого работа замедлилась. Я поняла, что они роют вплотную, чтобы копать как можно меньше. При этой мысли у меня по спине побежали мурашки. Я съежилась от холода и попыталась больше об этом не думать. Вместо этого я принялась считать ели.

Вдоль дорожки от улицы до церкви оказалось восемнадцать больших и семь маленьких деревьев. Их ветви слегка покачивались на ветру, которого я не ощущала. Конечно, ведь я укрылась за кладбищенской стеной. Я сделала два маленьких шага вперед, один в сторону и два назад. Повторила в другую сторону. И снова, исполняя коротенький выдуманный мной танец. Один, два, в сторону. Один, два, назад. Один, два, в сторону…

Я резко остановилась.

Послышался какой-то звук. Словно чья-то нога ступала по гравию. Я уставилась на дорожку, но ничего не увидела. Вот был бы у меня фонарик! И снова этот звук.