Сперва Благочестивый Кай разрыдался.

Это случилось, когда остальные, миновав аналой, скрылись за алтарем. Кай разревелся и стал так умолять, что пришлось его оставить. Майкен вынуждена была остаться с Каем, чтобы тот не смылся. И сколько она ему ни повторяла, что никогда не видела в телескоп ни Иисуса, ни Господа Бога, а искала она, как, впрочем, и другие великие астрофизики на нашей планете, ой как долго, — это не помогало. Благочестивый Кай просто зажимал уши руками и рыдал так громко, что не слышал ее слов, поэтому в конце концов Майкен сдалась. Еще и потому, что боялась, как бы его завывания не долетели до кого-нибудь за пределами церкви.

В это время Ян-Йохан с Ричардом пытались отсоединить от стены «Иисуса на Кресте» из розового дерева.

Однако тот был прикреплен намертво, и как бы мальчишки ни тужились, он не поддавался. Затем к Иисусу подошла Рикке-Урсула. Она положила руку на его пригвожденную, обагренную кровью ступню, и тут ее словно обожгло. Рикке-Урсула вынуждена была признать, что, хотя и не верила в эту ерунду, все равно здорово испугалась. Церковь показалась необыкновенно пустой и бесконечной, а потом вдруг почудилось, будто фигура Иисуса ожила. Очень медленно, без чьей-либо помощи Иисус со скрежетом заскользил вниз по стене, приземлился на пол с глухим звуком, и у него сломалась нога — именно та, которую только что потрогала Рикке-Урсула.

Ничего более жуткого Рикке-Урсула в жизни не видела.

Все чуть было не бросились врассыпную, но зашли уже слишком далеко, чтобы просто так оставить распластанного на полу Иисуса. Так что, хоть он и был невероятно тяжелый, им удалось сообща поднять его и, дотащив до аналоя, перекинуть на другую сторону. Иисус казался каким-то неестественно тяжелым, и как бы Благочестивый Кай ни противился, ему пришлось помочь нести статую. Теперь их было пятеро, но все равно пришлось приложить немало сил, чтобы дотащить Иисуса до улицы, где ждала тележка.

Часы показывали половину восьмого, и когда ребята везли по улицам «Иисуса на Кресте» из розового дерева в тележке Благочестивого Кая, было темно. Но все равно приходилось несколько раз прятаться за деревьями и изгородями от случайных прохожих.

Всю дорогу через город до заброшенной лесопилки Благочестивый Кай плакал и то и дело повторял, что так нельзя. И Рикке-Урсула, все еще ощущавшая жжение в руке, потихоньку стала с ним соглашаться. А Майкен твердила и твердила, что никогда не видела в телескоп ни Иисуса, ни Господа Бога, словно напоминая об этом сама себе. И даже Ян-Йохан, обычно рвавшийся участвовать во всем, заметно нервничал и огрызался, желая как можно быстрее покончить с этим делом. Невозмутимым казался только Ричард, но и то лишь до тех пор, пока они не добрались до лесопилки, где не смогли открыть кодовый замок. Тогда у Ричарда поехала крыша, он стал орать и визжать, пнул дверь лесопилки, затем тележку, так что «Иисус на Кресте» из розового дерева с нее свалился, и у него сломалась вторая нога.

Благочестивый Кай совсем впал в истерику и сказал, что ломать ноги Иисусу — богохульство, что теперь они не смогут вернуть его церкви, когда убедят Пьера Антона в том, что Иисус имеет смысл, и еще Благочестивый Кай отныне никогда не сможет показаться в церкви. Тогда Ян-Йохан заорал, чтобы Благочестивый Кай заткнулся, потому что не сам ли Иисус говорил, что всех грешников ждет прощение, если они будут верить в него? И это на самом деле заставило Благочестивого Кая заткнуться и даже слегка улыбнуться, а потом им удалось открыть замок — они просто сначала набрали неправильные цифры.

Однако возникла новая проблема.

Когда они затащили «Иисуса на Кресте» из розового дерева на лесопилку, Золушка Сёренсена вдруг слетела с катушек.

Слетела. Рассвирепела. Крысина, животина, дурная псина!

Золушка заходилась лаем и старалась укусить, как только ребята делали попытку донести Иисуса до кучи смысла. В итоге всем пришлось разойтись по домам, оставив Иисуса лежать на полу в заплесневелых опилках.

И это оказалось настоящей проблемой — то, что Иисус и крест из розового дерева остались в опилках.

Не только Благочестивый Кай, но и другие считали, что так нельзя. Зато Золушке было наплевать: она с диким упорством отказывалась подпускать Иисуса к куче смысла. Что бы мы ни делали.

Манили. Кормили. Крысина, животина, дурная псина!

Никакие уговоры и лакомства на нее не действовали, вернее, она не попадалась на эту удочку, а ни у кого из нас не хватало смелости встретиться с ее щелкающими челюстями. По прошествии нескольких часов мы опустили руки и решили расходиться по домам. Приближалось время ужина. И тут мне вспомнился вечер, когда мы принесли гробик с малышом Эмилем.

— Она, наверное, думает, что это Иисус забрал у нее Сёренсена, — сказала я.

— Ну ведь так и есть, — рассмеялся Оле.

— Да я серьезно.

— Абсолютно серьезно, — веселился Оле.

Я обиделась.

Но тут вмешалась Элиса, сказав, что я права и что нам никогда не затащить Иисуса и крест из розового дерева на кучу смысла, пока ее охраняет Золушка.

Мы как следует задумались, так как от «Иисуса на Кресте» не будет никакого толку, если он не окажется в куче смысла.