Я знала, что Софи права.

Смысл продать нельзя. Он либо есть, либо его нет. Из-за того, что мы продали кучу смысла, она этот смысл утратила. Если он вообще когда-либо был. Но я об этом старалась не думать, потому что, если его никогда не существовало, права была не Софи, прав был Пьер Антон.

— А мы продали, значит, его больше нет! — крикнул Оле в ответ с такой неистовой яростью, что я поняла — он тоже осознал, что делать нам этого не стоило.

— Но тогда куча бессмысленна! — завопила Софи.

— Да успокойся ты, Софи! Наплевать вообще на эту кучу! — заорал Большой Ханс, а я подумала, что на музейные деньги он всегда сможет купить себе новый велосипед, еще и лучше неоново-желтого. Ему, конечно, было наплевать.

— Если куча бессмысленна, то Пьер Антон прав и ничто не имеет смысла! — продолжала Софи. — Ничто!

— Заткнись, Софи! — крикнула Герда.

— Да, заткнись-ка, Софи! — произнес Ян-Йохан.

— Заткнись! — подхватили Элиса, Хуссейн, Рикке-Урсула, Благочестивый Кай и другие.

Но Софи не заткнулась. Наоборот. Софи принялась вопить еще громче.

— Ничто! — орала она. — Ничто! Ничто! Ничто!

Она все вопила и вопила. Она кричала так громко и пронзительно, что в ушах звенело и пронимало аж до самых костей. Но что самое ужасное — с этим криком все словно стало разваливаться на части. Словно куча смысла действительно больше ничего не значила, а вместе с ней и все остальное утратило смысл.

Весна, лето, осень, зима, радость, печаль, любовь, ненависть, рождение, жизнь, смерть.

Все одинаково.

Одинаковый. Один. Ничто.

Не только я это осознала.

Но с этим прозрением пришло ощущение, словно в нас вселился сам дьявол.

Хуссейн набросился на Рикке-Урсулу за то, что та попросила принести молитвенный коврик. Большой Ханс пнул Хуссейна в качестве спасибо за велосипед. Элиса стала царапать и изо всех сил кусать Оле, но тут ей врезала Рикке-Урсула, а Софи обрушилась на Большого Ханса и принялась таскать его за волосы и выдрала, по моим наблюдениям, приличный клок. Ян-Йохан бросился на Софи и стал ее колошматить. Благочестивый Кай пришел на подмогу, потому что именно Софи подала идею с «Иисусом на Кресте» из розового дерева. Фредерик дал Майкен пощечину, и вскоре они уже катались повсюду в опилках, но затем Майкен вырвалась, так как Дама Вернер ударил Фредерика ногой между ребер. Майкен теперь накинулась на Герду, а Даму Вернера сбила с ног Анна-Ли прямо перед тем, как Крошка Ингрид треснула ей по голове своим старым костылем. Хенрик схватил другой костыль и повалил Крошку Ингрид наземь.

Больше я ничего не увидела, так как Герда сзади прыгнула мне на спину, я опрокинулась, Герда набросилась сверху, и мы стали кататься в опилках среди остальных. Кулаки были не очень тренированными, но били жестко. Я вцепилась в волосы Герды, а она в мои. Затем Герда схватила меня за сережку и изо всех сил потянула, так что я заорала от боли. Неожиданно оказавшись с серьгой в руке, она удивилась, поэтому мне удалось сбросить ее с себя и вскочить на ноги. Я взялась за ухо, и рука стала влажной от мерзкой теплой крови. В хаосе сражающихся тел мой взгляд выхватил еще больше крови, которая текла по лицам моих одноклассников, постепенно окрашивая пятнами опилки и цементный пол под ними.

Казалось, мы хотели друг друга убить.

Тут я поняла, что нужно привести Пьера Антона.

Мне удалось сбросить с себя Герду, которая вцепилась в мои голени. С трудом миновав потасовку, я выбежала на улицу и помчалась по дороге.

Я неслась что было сил.

Бежала, как никогда прежде. Я задыхалась, в боку кололо, горло пересохло, ноги болели, но я не останавливалась. Я не знала, что сказать Пьеру Антону, чтобы он пошел со мной на лесопилку. Единственное, что я знала, — мне нужно, мне придется, мне просто необходимо привести его туда.

Пьер Антон сидел на ветке сливового дерева, уставившись в пустоту.

Издалека я разглядела его синий свитер среди набухших светло-зеленых почек. Добежав до самого дерева, я резко остановилась на тротуаре и поначалу не могла выговорить ни слова, так как была в состоянии только кашлять, отплевываться и хватать ртом воздух, который слишком неохотно заполнял легкие. Пьер Антон смотрел на мои усилия удивленно, но не переставая забавляться.

— Чем обязан такой честью, Агнес? — приветливо спросил он, едва сдерживая смех.

Я проигнорировала насмешку.

— Софи сошла с ума, — выдавила я из себя, как только отдышалась. — Они все взбесились. Ты должен прийти.

Я хотела сказать что-то еще, чтобы убедить его, хотя и не знала, что именно. Но Пьер Антон, не говоря ни слова, соскользнул со своей ветки, на мгновение повис на руках, а затем спикировал на траву. Исчезнув во дворе, он быстро вернулся на старом мужском велосипеде и так рванул вперед, что у меня не было ни единого шанса его догнать.

Когда я добралась до лесопилки, старый велосипед Пьера Антона валялся на обочине. Его самого нигде не было видно. Стояла мертвая тишина.