Седьмой А не заметил ни обновления, ни весны.

Какой смысл был в весне, если скоро снова наступит осень и все, что сейчас проросло, непременно увянет? Как мы могли радоваться зазеленевшему буку, возвращавшимся домой скворцам или солнцу, с каждым днем поднимавшемуся в небе все выше? Ведь скоро все повернется и будет двигаться в обратном направлении, пока не стемнеет и не похолодает, а на деревьях не останется ни цветов, ни листьев. Весна просто напоминала: нас тоже скоро не станет, и все тут.

Каждый раз, поднимая руку, я задумывалась о том, что скоро она опустится и превратится в ничто. Каждый раз, улыбаясь и смеясь, я вдруг понимала, как часто еще буду плакать — этим же ртом и теми же глазами, пока они однажды не закроются, а затем смеяться и плакать будут другие, пока тоже не окажутся в земле. Вечным было только движение планет на небе, но и то до тех пор, пока Пьер Антон однажды утром не крикнул, что Вселенная потихоньку сжимается и в один прекрасный день случится полный коллапс, Большой взрыв наоборот. Все станет таким маленьким и плотным, что практически ничего не останется. Даже о планетах теперь невыносимо было думать. И так со всем. Все казалось невыносимым.

Невыносимо. Вынести. Все, ничего, ничто.

Мы ходили повсюду так, словно нас не существует.

Каждый день напоминал следующий. И хотя мы всю неделю с нетерпением ждали выходных, они всегда оказывались разочарованием, а затем наступал понедельник, и все начиналось сначала — такова была жизнь, и все тут. Мы стали понимать, что имел в виду Пьер Антон. А еще догадываться, почему взрослые выглядят так, а не иначе. И хотя мы поклялись, что никогда не будем такими, как они, именно это и происходило. А нам ведь еще и пятнадцати не исполнилось.

Тринадцать, четырнадцать, взрослый. Мертвый.

Только Софи продолжала что-то отвечать Пьеру Антону, когда мы проходили мимо Тэрингвай, 25, и извилистой сливы.

— Все будущее здесь! — крикнул Пьер Антон, взмахнув рукой, словно показывая, что все сделано и нам ничего не осталось, кроме Тэринга и бессмысленности всего вокруг.

Все мы сникли. Но не Софи.

— Мы сами создаем свое будущее, — прокричала она в ответ.

— Чушь! — завопил Пьер Антон. — Из ничего делать нечего, так как ничто не имеет смысла!

— Много чего имеет! — Софи в ярости швырнула целую пригоршню мелких камней в Пьера Антона. Некоторые из них попали в цель, но этого оказалось мало, чтобы ему помешать. — Приходи на лесопилку, сам увидишь то, что имеет смысл!

Тут я поняла, что Софи говорит на полном серьезе.

Куча смысла имела для нее смысл. Или вернее, куча смысла имела для нее какой-то смысл, а для всех нас уже нет.

— В вашем хламе нет никакого смысла! Иначе никуда бы не делись иностранные журналисты, а все люди мира устремились бы в Тэринг, чтобы найти хоть каплю его.

— Ты не хочешь смотреть на кучу смысла, потому что тебе просто слабо! — закричала Софи что было сил.

— Если бы в вашей куче хлама была хоть кроха смысла, я бы все сделал, чтобы на нее взглянуть, — снисходительно ответил Пьер Антон, а затем мягко, почти участливо добавил: — Но это не так, иначе вы бы не продали ее, верно?

Впервые после истории с невинностью я увидела в глазах Софи слезы.

Она так быстро и сердито вытерла их кулаком, что после я засомневалась, было это на самом деле или нет. Но Пьеру Антону Софи ничего не ответила. С того момента она стала ходить в школу и обратно другой дорогой.

До восьмого апреля оставалась всего неделя.

Неделя до того, как музей упакует, опечатает и перешлет себе кучу смысла.

Неделя до того, как Пьер Антон окажется прав навсегда.

Все мы сдались без боя, но мысль о том, что Софи тоже сдастся, была невыносима. А так и происходило. Думала я. Но Софи не сдалась. Она потеряла рассудок.

XXIII

Это случилось внезапно, хотя, если задуматься, какое-то время уже поступали тревожные звоночки. Вот Софи тихо и мирно стоит с нами на лесопилке. А потом вдруг носится повсюду, бьется головой о столбы и пинает опилки, отбрасывая их на кучу смысла. Она бы и на нее залезла и раскидала по сторонам, если бы Оле с Большим Хансом не поймали и не удержали ее силой.

Это произошло за день до того, как должны были приехать музейщики, чтобы упаковать кучу смысла, и затем смысл — или то, что от него осталось, — навсегда покинул бы Тэринг.

— Это не их смысл, а наш! — крикнула Софи, и только тогда до нас дошло, что это ее первые слова за шесть дней.

— Мы его им продали!

— Смысл продать нельзя!

Софи заколотила кулаками в грудь и живот Оле, и я видела, что ему больно. Тогда Большой Ханс схватил Софи за руки и заломил их за спину, теперь больно было Софи.