— У Маргрет есть дом. Есть мать, которая заботится о ней и беспокоится за нее; младший брат, о котором она должна заботиться. Позвольте мне отвезти ее домой, — его голос звучит почти умоляюще.

Но Маргрет, выйдя вперед, шипит: «Никуда я с тобой не пойду, черт возьми». И, повернувшись к парню, обнимает его за шею и целует глубоким, страстным поцелуем, назло Хьяльти.

Парни теснят Хьяльти, толкают его, замахиваются дубинками и кастетами. Он поднимает руки, ладно, успокойтесь, будет, как вы хотите.

— Но я могу хотя бы поговорить мирно с тобой?

Маргрет смотрит на парня, тот кивает и делает остальным знак разойтись, а сам закуривает, не спуская с них глаз.

— С тобой точно все в порядке? Они ничего тебе не сделали?

— Точно в порядке, — отвечает Маргрет, вращая глазами. — Это мои друзья. Мы вместе веселимся. Так что у тебя нет шансов забрать меня домой, не хочу целыми днями ждать там маму.

— Ты же знаешь, она ищет работу. Чтобы вас обеспечивать.

— Флаг ей в руки. Здесь, по крайней мере, еда. И они добры ко мне. Как семья.

— Эта твоя так называемая семья на самом деле просто банда, и еда ворованная. А ты предпочитаешь их матери и маленькому брату, за которого несешь ответственность. Они на меня набрасываются, а ты называешь их семьей. Можешь гордиться собой и своими друзьями.

— Замолчи, — коротко отрезает Маргрет.

Натянув на голову капюшон, она возвращается к своим друзьям, к парню в кожаной куртке.

— Я только пытаюсь тебе помочь, — кричит он ей вслед, но она даже не удостаивает его взглядом.

Он садится на скутер и набирает скорость. Болит спина, куртка грязная и рваная. Придется рассказать Марии, что ничего не вышло, и в очередной раз ее разочаровать.

Я почти не продвинулся. Должно быть, неудачно наступил на раненую ногу и потерял сознание от боли; очнувшись, кричу как раненый зверь. Меня охватило отчаяние, трудно поверить, во что я превратился, печальное зрелище, грязное и бородатое существо, чуть живое от страха и одиночества, пропахшее гнилью и навозом после зимы, проведенной в тесном соседстве со скотом и испортившимися припасами.

Мое тайное убежище — это небольшая пещера у подножия отвесных скал. Когда я ее нашел, она уже была неплохо спрятана от посторонних глаз, а я еще закрыл вход большой каменной плитой. Очень постарался расчистить пещеру. Но сейчас, вглядываясь в полумрак, проклинаю себя за то, что пожалел времени и не сделал ее более пригодной для обитания; на мокром и холодном камне трудно найти удобное положение, склизкие стены покрыты мхом. Дрожу от холода и жара, долго я здесь не выдержу.

Если выберусь, если рана на ноге заживет, устрою баню. Обещаю самому себе. Выгребу из дома навоз и помоюсь. Расчешу бороду и волосы, постараюсь выстирать свои лохмотья.

Если мне еще суждено не только с ревом корчиться от боли в собственных испражнениях.

Лежу в горячей и ароматной воде. «Это соли и масла, лаванда и мускус», — поясняет она, гладя мне плечи, лоб, грудь. «Если хочешь, я тебя вымою». Хозяйка скалы схватила меня, уволокла к себе из человеческого мира и не собирается отпускать.

Иногда моя голова проясняется, и я в страхе начинаю подсчитывать запасы, думаю, мне неплохо удалось скрыть следы своего пребывания, скудные пожитки я рассовал по щелям и ямам, домашнюю утварь и бочку с солониной накрыл старыми овечьими шкурами и дерном. Следы стараюсь спрятать под нечистотами, орудуя веткой как метлой. Они, разумеется, найдут сушеную рыбу и мясо, но все же, надеюсь, не поймут, какой они давности, и решат, что обитатели покинули это место задолго до их прихода, оставив ценный белок чайкам и мясным мухам. Пытаюсь успокоить себя тем, что они не астрофизики.

Снова погружаюсь в полуобморочное состояние, в мягкие руки, которые гладят меня, растирают и ласкают мое усталое, больное тело, поднимаюсь на поверхность только подышать, из мягкой теплой воды, из этих маленьких сильных рук.