— Ты тоже сочинял мелодии?

— Да, мы написали несколько произведений. Два-три из них мне даже нравились.

— Как давно ты не играл?

— Вообще-то я не прекращал играть все эти годы. Помаленьку упражняюсь, стараюсь не растерять навык.

— Но у тебя дома нет пианино.

Он кивнул.

— И где же ты упражняешься?

— Хожу к другу, который работает в магазине музыкальных инструментов, и играю. Каждый раз сажусь за новое пианино.

— Почему ты не забрал пианино из нашего дома?

— Сам не пойму. Возможно, оставляя предмет, который нам дорог, в месте, которое нам не хочется покидать, мы пытаемся сохранить связь с этим местом, потому что надеемся на возвращение… В общем, не знаю.

Папин ответ поверг меня в ступор. Он ведь сам бросил нас с мамой. Что же тогда означают его слова?!

Больше вопросов на эту тему я решил не задавать. Я чувствовал, что ответы на них перевернут мои представления о нашей семье. К этому я пока не был готов.

— А тебя какая музыка интересует? — спросил отец.

— Не могу сказать, что я меломан. Я слушаю кое-кого из исполнителей авторской песни, люблю рок-баллады. В общем, мне по душе композиции, которые рассказывают какую-нибудь историю или позволяют ее представить. Слова меня привлекают больше, чем музыка.

— Приведи пример.

Поразмыслив секунд десять, я ответил:

— Мне очень нравится одна из баллад Дона Маклина, но, думаю, ее название ничего тебе не скажет.

— Имя музыканта я точно слышал. А песня как называется?

— «American Pie». Она посвящена авиакатастрофе пятьдесят девятого года, в которой погибли трое музыкантов. В тексте песни полно разной символики, я обожаю ее слушать, потому что каждый раз непременно открываю для себя новый смысл или подтекст. Композиция длится почти девять минут.

— Я хочу ее послушать, — сказал отец серьезным тоном.

— Хорошо, когда вернемся, я дам тебе запись.

На папиных губах мелькнула неуверенная улыбка.

— Я сейчас вдруг подумал, что почти ничего о тебе не знаю. Я понятия не имею, чего ты хочешь в жизни, чем мечтаешь заниматься. Но, наверное, это со всеми родителями так.

— Да я и сам не пойму, чего хочу. Одно время ломал голову над этим вопросом, но мне постоянно казалось, будто я задаю его в пустоту. Если я тебе кое в чем признаюсь, можешь пообещать, что не станешь тревожиться? Это уже дело прошлое.

— Хорошо, обещаю.

— Иногда я пытался вообразить, что ощущает человек, совершая самоубийство.

Он и бровью не повел.

— Каким способом?

— В том-то и загвоздка. Я не мог найти способ, который показался бы мне надежным. В смысле, такой, чтобы точно ни капли не страдать.

— Эти мысли до сих пор тебя занимают?

— Уже нет.

— Понятно. Меня, кстати, они когда-то тоже посещали.

— Правда?

— Ага. Во времена учебы в старшей школе. И представляешь, спустя несколько лет, когда я был старшекурсником, у нас с друзьями зашел разговор на эту тему. Один из них к тому моменту уже сдал последний экзамен и вот-вот должен был получить диплом. Мы сидели, болтали и выпивали. Разговор становился все более откровенным, и неожиданно для себя я признался, что в школьные годы помышлял о самоубийстве. Я полагал, мои собутыльники будут поражены. Так оно и случилось, но вовсе не потому, что их ошеломил мой рассказ. Как выяснилось, каждый из них тоже когда-то думал о самоубийстве и тоже считал, что эти мысли не приходи ли в голову никому кроме него.

Мы помолчали. Я чувствовал, что переживаю одно из тех мгновений, которые отпечатываются в памяти на всю жизнь, потому что в такие мгновения наше видение мира переворачивается с ног на голову. Слова отца будто бы вывели меня из туннеля подростковости, по которому я блуждал до этой минуты. Блуждал и наивно верил, что мои переживания уникальны, невыразимы, трагичны, а главное — совершенно непонятны другим.

— Год назад один парень из моей школы покончил жизнь самоубийством.

— Да-да, помню.

— Что, действительно помнишь?

— Я хотел поговорить с тобой об этом, но не нашел нужных слов. Ты хорошо его знал?

— Нет, мы почти не были знакомы. Так, пару раз играли в футбол после уроков.

— Удалось установить, почему он это сделал?

Я развел руками:

— Никто так ничего и не выяснил.

— В людских головах и душах случаются короткие замыкания, которые никому и никогда не обнаружить. Тот, кто пытается до них докопаться, рискует сойти с ума, — заметил папа и вынул из кармана пачку сигарет и коробок спичек.

— А ты не думал о том, чтобы курить поменьше? — выпалил я на одном дыхании, сам себе удивившись.

Несколько секунд отец не сводил с меня глаз. Затем убрал сигареты и спички обратно в карман.

Мы подошли к перекрестку. Отец остановился, чтобы свериться с картой. На переходе не было никого, кроме нас.

— Нам сюда, — сказал папа, кивая на уводившую влево улочку. — Уже близко.

Чем дальше мы шли, тем сильнее Марсель преображался. Казалось, теперь мы шагаем по безлюдному пригороду, в котором почти нет машин. По пути нам попадались зловонные, заросшие сорняками дворы, зарешеченные дома-призраки, казавшиеся почти необитаемыми многоэтажки с двумя-тремя тускло освещенными окнами, высокие ветхие заборы, за которыми темнели заброшенные склады. Всюду ощущались запустение и упадок.