— А когда необходимо ее пройти? — ошеломленно спросил отец.

Гасто посмотрел на папу так, будто тот сморозил какую-то глупость, и ответил:

— Немедленно. Не ложитесь спать этой и следующей ночью, а послезавтра утром жду вас здесь. Если все пройдет благополучно, мы простимся навсегда.

— Но мы должны вернуться сегодня… у нас самолет…

— Уважаемый профессор, если вам угодно, мы перенесем окончательную оценку состояния здоровья вашего сына на более поздний срок. В этом случае нам придется назначить новую встречу, и произойдет она не раньше чем через полгода. Антонио будет принимать барбитураты еще несколько месяцев кряду. Я считаю, лучше провести пробу сейчас, но решение, конечно, за вами. — В вежливом голосе Гасто прозвучала нотка раздражения.

— У него может случиться припадок?

— Не думаю, хотя теоретический риск есть. Это… как правильно по-итальянски… Ах да, маловероятно, но не исключено.

— Что нам делать, если такое произойдет?

— Сразу приезжайте сюда, хоть днем, хоть ночью, и мы со всем разберемся. Если у Антонио случится припадок, это будет означать, что он не вылечился и ему надо продолжать прием препарата. Повторяю, это маловероятно, но не исключено.

Отец повернулся ко мне и спросил:

— Ты все слышал? Согласен?

Я кивнул, но в большей мере не потому, что был согласен, а потому, что меня тронул тон, которым он ко мне обратился. Как мужчина к мужчине, уважительно.

— Хорошо. Давайте так и поступим, — заключил папа, вставая.

Гасто сказал, что это правильный выбор, еще раз напомнил, что вероятность приступа крайне мала, вручил отцу упаковку таблеток, которые мне надлежало принимать каждые восемь часов, и на прощание добавил, что ждет нас послезавтра в девять утра.

— А пока, Антонио, занимайся, чем тебе вздумается. Нагружай себя физически, пей кофе и вино, если они тебе нравятся, но не перебарщивай. Считай, что у тебя каникулы. До встречи через два дня.

— И что теперь? — спросил я, когда мы вышли из больницы и ждали такси, которое вызвал для нас услужливый сотрудник регистратуры. Маме мы уже позвонили. Рассказ о наших планах на ближайшие дни ее насторожил, но, поскольку отец открыл ей лишь самую суть замысла, мама довольно быстро успокоилась.

— Вернемся в отель. Надеюсь, свободные номера еще есть, иначе придется нам искать другое жилье. Затем надо найти бюро путешествий и перенести вылет. А дальше… а дальше посмотрим, — заключил папа, ослабляя узел галстука и закуривая сигарету.

Портье сказал, что наш номер уже заняли, но нам могут предложить другой — более просторный, с прекрасным видом из окна и, разумеется, более дорогой. Отец пожал плечами и ответил, что мы снимем его на две ночи.

— Впрочем, ночами нам, пожалуй, лучше вообще сюда не возвращаться, а то сами не заметим, как ляжем и уснем, — заметил он, повернувшись ко мне, пока администратор заново вписывал наши имена в регистрационный журнал.

— Тебе никто не мешает спать по ночам, — отозвался я.

Отец коротко взглянул на меня и молча покачал головой.

— Я сморозил херню?

— Ага. Но, учитывая ситуацию, не вижу в этом ничего удивительного. Я имею в виду, в херне.

Как правило, папа не выражался. Он всегда следил за тем, что говорит (о маме я такого сказать не могу), и использовал ругательства лишь в исключительных случаях. Никогда прежде я не слышал, чтобы он произносил бранные слова тем естественным, будничным тоном, которым разговаривал сейчас. Похоже, я чего-то недопонимал.

Заселившись в новый номер, мы сообразили, что должны непременно посетить магазин одежды или универмаг. У нас с собой не было чистых рубашек, нижнего белья и футболок, ведь мы рассчитывали провести в Марселе всего одну ночь.

Мы вышли на улицу, купили два бутерброда с сыром (они оказались жутко безвкусными) и два пива, устроились на скамейке перекусить, а потом направились в турбюро, которое нам порекомендовали в отеле.

Замена билетов отняла массу времени. Сотрудник, очевидно, особым умом не отличался и потому по несколько раз переспрашивал отца и показывал жестами и мимикой, что ничего не понимает, хотя папин французский был безупречен. При этом с лица сотрудника не сходило раздражение: казалось, бедолаге срочно нужно бежать по неотложным делам, а вместо этого он вынужден тратить бесценные минуты на заполнение дурацких бумажек для докучливых итальянцев.

Я нервничал и сокрушался, что не говорю по-французски, иначе вступил бы в беседу и осадил этого тупицу. Мне было важно поддержать отца, который, как я считал, тоже досадовал на хамоватого француза.

К моему удивлению, папино лицо излучало спокойствие и выглядело странно помолодевшим. На улице припекало, пиджак и галстук отец оставил в гостинице, его волосы были взлохмачены (впервые в жизни я видел папу растрепанным). Судя по взгляду отца, неучтивый сотрудник турагентства даже улучшил ему настроение.