Шрифт:
Встретив однажды на улице директора своей прежней школы, Тимур остановился.
— А! Тимур Тимофеевич,— подал ему руку директор.— Ну, как у тебя там?
— Все хорошо,— торопливо ответил Тимур,— а у вас?
— У нас тоже вроде бы ничего...
Виталий Федорович внимательно посмотрел на Тимура и покачал головой.
— Нехорошо тогда получилось,— произнес он, еще больше наклоняя голову.— Нехорошо... Да и мы тоже не правы. Помочь бы вам надо. Класс этот трудный, а вы молодой. Не учли...
— Ну что вы, Виталий Федорович,— возразил Тимур.— Я сам виноват... Только вот зря Макагонова тогда исключили из школы.
— Почему? — насторожился директор.
— Так... А вот зря...
— Ты что же, оправдываешь Макагонова?
— Нет.
— Да ты не волнуйся,— продолжал после небольшой паузы директор.— Макагонову бы все равно в нашей школе не учиться. Мать-то его посадили...
— Как?
— Да вот так. Недостача какая-то...
Тимур знал, что мать Макагонова работала буфетчицей на вокзале.
— И что же теперь будет? — сделал он полшага вперед.
— Не знаю. Отца ведь у Макагонова нет. Да и родственников тоже... В детский дом, наверное, возьмут...
Домой в этот день Тимур не пришел: ночевал у Макагонова.
А через несколько дней исполком райсовета народных депутатов вынес решение о признании Тимура Тимофеевича Ермакова временным опекуном несовершеннолетнего Алексея Андреевича Макагонова.
ВСТРЕЧА
История эта началась с фотографии, с простого снимка, опубликованного в газете.
С полосы улыбались молодые парни из строительной бригады. Сам бригадир стоял в центре. Лихая прядь волос выбивалась из-под козырька старенькой кепки, а на широких, по-детски пухлых щеках проступали забавные ямочки.
В подписи к снимку чин по чину были указаны все фамилии передовиков, а его имя, должно быть из лишнего старания или уважения, пропечатали полностью вместе с отчеством.
«Похож, Владимир Петрович,— шутливо обратился к себе Володя, откладывая в сторону газету.— Вот только улыбка какая-то неестественная».
Через несколько дней в отделе кадров ему вручили два письма.
На конвертах — один и тот же незнакомый почерк ; на штемпеле — город, в котором он никогда не был.
Первое письмо было следующее:
«Дорогой мой сыночек!
Вот наконец после скольких лет просохли мои слезыньки и увидела я белый свет. Уж не знаю, кому и в ноги кланяться, что помогли мне найти тебя. Мать я твоя, Александра Феодосьевна, сынок ты мой ненаглядный, Володенька. Со вчерашнего дня, когда увидела твой портрет в газете, не могу ни есть, ни спать.
Наконец-то, слава богу, нашелся, отыскался, мой родненький. Сколько лет прошло, а я сразу тебя узнала. Изменился ты, стал мужчиной, а глазки и щечки с ямочками все те же, что и у маленького.
Помню тот проклятый поезд, на котором везли нас немцы в неволю в Германию, и как силой отнимали тебя от меня. А ты протягивал ко мне ручонки и все кричал: «Мама, мамочка!»
Больше я ничего не помню, потому что потеряла от горя сознание.
Я все время верила: живой ты, найду я тебя, обязательно найду. После войны я везде тебя искала, но все напрасно. Куда я только не писала, в каких только детдомах не была.! Многих находила я однофамильцев с такими же именами. Но все они были чужими, не ты. И вот увидела я фотографию в газете. Твою фотографию! Материнское сердце не обманешь, кровь родную не проведешь! Узнав, что ты в Москве, сразу же хотела ехать, но врачи не разрешают. Как же хочется, Володенька, поскорее обнять тебя и поцеловать. Приезжай ко мне, мой родной, свидимся. Твоя мама».
Владимир еще раз пробежал глазами строчки. Снова посмотрел на конверт.
Распечатал второе письмо.
В нем той же рукой сообщалось, что Александра Феодосьевна в настоящее время находится на излечении в больнице, что состояние ее крайне тяжелое и что они, врачи, даже опасаются за ее жизнь. Его приезд более чем желателен.
Они шли с главным врачом по длинному коридору больницы, удивительно похожему на вагон поезда. Игорь Михайлович придерживал Володю за руку, отчего наброшенный халат все время сползал с плеча. У одной из палат они остановились.
— Ну, смелее,— тихо произнес главврач и легонько подтолкнул его к двери.
Володя вошел. Он узнал ее сразу.
Она лежала в правом углу, у самого окна.
— Мама,— тихо произнес он.
— Володя! Володенька, сынок!.. Вот и свиделись... Только обнять тебя уже не могу... Нет сил... Конец скоро...
Владимир наклонился, взял ее худую старческую руку в свою.
— Ну что ты, мама, все будет хорошо. Вот увидишь, все обойдется. Ведь у тебя теперь есть сын...
Они сидели долго.