Это Родри придумал снять куртки и свитера и связать их в веревку. Зазубами был полегче, поэтому он подполз к мальчику как можно ближе, кинул конец, и они вытащили Маттео в безопасное место. От холода и страха у него зуб на зуб не попадал, но им удалось все же узнать его имя и где он живет. Зазубами поехал на его велосипеде, а Родри, усадив мальчика сзади, медленно покатил следом на своем мопеде.

Дома была только сестра Маттео. Она выбежала на улицу и так крепко обняла брата, что чуть не задушила его. А потом от всего сердца поблагодарила мальчиков в красных куртках.

– Рут! – представилась она, протянув руку.

– Родри, – улыбнувшись, ответил Родри.

Через три года Рут умрет в другой стране, за много тысяч километров оттуда. Он там никогда не бывал. Но это он окажется виноват в ее смерти.

В каждом городе есть странные названия, о происхождении которых уже никто не помнит. Бьорнстадские Низина и Холм, районы, прозванные так, вероятно, в силу их топографии, в какой-то момент стали так официально именоваться на табличках и указателях. Никто уже и не помнил, как так вышло. И кто их так прозвал.

В субботу рано утром в дверь дома, где жила семья Андерсон, постучали. Громко, но не агрессивно. Сжатая в кулак рука, коснувшаяся деревянной поверхности, принадлежала человеку поверженному, человеку, который почти победил, но еще имел гордость стоять на пороге с высоко поднятой головой.

Петер открыл дверь, и на главного редактора дохнуло ароматом свежих круассанов. В руках она держала картонную коробку и удивилась запаху не меньше, чем Петер ее появлению.

– Здравствуйте… я… – начал Петер.

Они не были знакомы, но он, конечно же, знал, кто она. Не настолько их лес велик.

– Хочу вам это оставить, – бесцеремонно сказала главный редактор, пихнув коробкой его в грудь.

Коробка была легче, чем он ожидал. Он заглянул в отверстие в крышке и увидел внутри бумаги.

– Что это…

Она медленно вдохнула, чтобы не закричать:

– У вас хорошие друзья, Петер. Могущественные. Я ненавижу коррупцию в этих богом забытых дырах, но, выходит, теперь я тоже к ней причастна. Ричард Тео просил меня отдать вам все это как доказательство того, что мы не будем ничего о вас писать. Тут все, что мы накопали на вас и на «Бьорнстад-Хоккей».

Петер открыл коробку. Главный редактор полагала, что он включит дурачка или выйдет из себя – пожалуй, больше всего она надеялась на последнее, это подняло бы ее самооценку. Но вместо этого он заморгал влажными глазами и сказал:

– Значит, вот это все – моя вина.

Главный редактор невольно попятилась.

– Ну… да, можно, наверное, и так сказать. Уж не знаю, хорошо это или плохо, но в каком-то смысле я рада, что не испортила вам жизнь. Я знаю, что ваша дочь прошла через ад. Похоже, вы хороший отец, так что, полагаю, вам пришлось пережить не меньше. Я слышала, вы делаете много хорошего для молодежи в этом городе. Что, пожалуй… перевешивает.

Петер видел по ее глазам, что это не совсем так. Она все еще жалела, что не смогла его прижать. Посадить за решетку. Он виновен в мошенничестве, а она из тех людей, кто не может жить спокойно, зная об этом. Она развернулась и пошла к машине, а он вдруг крикнул ей вслед:

– Скажите… как вы думаете, можно ли искупить свою вину, не отсидев срока?

Она оглянулась через плечо:

– Что вы хотите сказать?

Петер смущенно кашлянул:

– Я знаю, в чем мое преступление. Что я отвел глаза. Не задавал вопросов. Притворился, будто не чувствую, что что-то неладно. Не вмешивался. Что я… промолчал.

Главный редактор сделала глубокий ровный вдох и почти успокоилась. Справедливость как будто немного восстановлена, может быть, удастся жить с этой победой.

– Как там вы говорите? «Внутри простор, а дверь на запор»? – спросила она.

– Да. Думаете, так я смогу оправдаться? Немного приоткрыв дверь? – искренне спросил он.

Главный редактор оказалась совершенно не готова к такому повороту беседы. Она принялась судорожно перебирать в голове аргументы и выводы, и в итоге сказала:

– Мой отец обожает историю. Средние века главным образом. Когда я была маленькая, то во всех путешествиях он всегда таскал меня по церквям и рассказывал про каждый камень, который нам попадался. Помню, он говорил, что если какой-нибудь важный человек сильно согрешил, то он мог построить большой собор и тем искупить свои грехи перед Господом. Конечно, для священников это просто был способ отжать немного денег на их помпезные постройки ради удовлетворения своего тщеславия, вроде того, как в наши дни хоккейные клубы используют коммуну для постройки ледовых дворцов, но когда я была маленькая… не знаю… мне казалось, что все это довольно красиво. Мне нравилось, что могущественные люди в конце жизни смирялись и обращали деньги в камень.