Отец Аны сидел перед дочерью. Он был трезв. Ана звонила его товарищам по охоте, и те сказали, что вчера он не выпил ни капли, так как помнил, что сегодня идет с дочерью на матч. «Будем надеяться, перед следующей охотой он все-таки хлопнет стаканчик-другой, – проворчали они, – потому что, когда он трезвый, он лучший охотник в Бьорнстаде, а это нечестно по отношению к нам». Ана наклонилась и спросила его:

– Ты на машине приехал?

Он кивнул, но горячо заверил ее:

– Да, но я не пил! Клянусь!

Он так боялся подвести ее, так боялся ее опозорить. Но Ана улыбнулась, и тогда он тоже улыбнулся, улыбкой, которая предназначалась только ей. А потом Ана спросила задумчиво:

– Папа. Ты ружье, случайно, в машине не оставил?

Он вытаращил глаза:

– Я не… я не был пьян… я просто спешил!

Ана устало покачала головой:

– А машину хотя бы запер?

Он встал и тут же пошел по рядам к выходу, чтобы поскорее закрыть ее. Ана окликнула его. Когда он обернулся, готовый выслушать очередной выговор, Ана крикнула на всю трибуну:

– Я люблю тебя, папа!

Он не идеален. Но он ее отец. И она никогда не будет его стыдиться.

Матч вот-вот начнется, но он так и не будет сыгран. Вместо матча начнется все то, в чем мы никогда не перестанем раскаиваться. Каждый человек, присутствовавший тогда в ледовом дворце, до конца жизни будет прокручивать в голове те минуты и спрашивать себя: «Мог ли я что-то сделать? Хоть что-нибудь – крошечное, микроскопическое, хоть как-то повлиять на то, что случилось? Мог ли я его остановить?»

Мы вступали в ночь, когда каждому из нас предстояло усомниться в том, что мы делали, в том, кто мы есть и что за общество мы построили. Ибо что все это такое? Всего лишь сумма принятых нами решений. Результат наших действий. По силам ли нам пожать посеянное?

Этот хоккейный матч так и не будет сыгран, и многим из нас будет казаться, будто мы навсегда остались в этом ледовом дворце. Мы навечно погрязнем в этом кошмаре. Мы – любители рассказывать истории, – прибегаем к сказкам, чтобы соединить вместе события своей жизни, чтобы объяснить, за что мы бились, чтобы оправдаться за то, что нагородили. Но сказки обнажают как лучшие наши стороны, так и худшие – и сможет ли одно хоть когда-нибудь перевесить другое? Наши триумфы – затмевают ли они наши ошибки? За что мы в ответе? В чем виноваты? Сможем ли мы завтра взглянуть на себя в зеркало? А друг другу в глаза?

Нет.

После того, что случилось, – не сможем.

Лев сидел на веранде своего домика у хедской автосвалки. Черно-белая собака лежала возле его ног. Вечер выдался холодный, воздух был свежий, грудь теснило от одиночества. Лев мастерски скрывал это от ребят, которые на него работали, в противном случае он не смог бы их контролировать. Его всегда поражали взрослые мужчины, демонстрирующие страх, – это была неслыханная привилегия, позволительная разве что домашнему кролику, который сроду не видел ни одного хищника. Там, откуда Лев был родом, страх не выказывают, даже если от него рвется сердце. Поэтому он и выбрал Хед. Он много где пожил, но решил обосноваться в этом лесу, потому что местные жители тоже научились выживать и были не менее опасны, чем он сам. Тут он, пожалуй, не будет так уж выделяться, как там, откуда его прогнали, – быть может, тут ему позволят тихо жить своей жизнью. Что-то построить.

Он агрессивен, но если спросить почему, он скажет: потому, что он ненавидит насилие. Пистолет он носит для того, чтобы никого не убить. Лучше отпугнуть человека, чем подпустить слишком близко. Это помогло ему выжить, но в то же время сделало одиноким. Он нечасто позволял себе прислушиваться к чувствам, но эта Адри, которая приходила сюда и выторговала у него «Шкуру», что-то взбаламутила в нем, вышибла какую-то дверь у него в груди. Она напомнила ему племянниц. Ради них-то он и вкалывал. Ради их детей. Своих у него не было, почти вся его семья погибла в войне, которую остальной мир и войной-то не называл. Он видел, как хорошие люди оказывались способны на великое зло и как плохие люди несли в себе свет. Так было везде: куда ни посмотри, все любят слишком сильно, ненавидят слишком прямолинейно, прощают слишком редко. Но большинство людей хотят того же, чего и он: жить в мире, слышать, как ближе к ночи стихает биение сердца, и немного зарабатывать, чтобы содержать тех, кого любишь.

Он выстроил свой бизнес вокруг автосвалки, чтобы посылать деньги племянницам и их детям. Однажды он, возможно, построит большой дом, где они смогут жить вместе. Хороший ли он человек? Нет. Это он точно знал. Он совершил много такого, в чем следовало бы раскаяться, но почти ни о чем не жалел, – не это ли верный признак зла? Чтобы защитить семью, мужчина может совершить дурной поступок, может пойти на насилие, чтобы защитить то, что было построено для семьи. Возможно, надеялся он, в один прекрасный день его внучатые племянники и племянницы станут юристами и директорами. Возможно, в один прекрасный день они обустроятся в городке вроде этого, и их присутствие там будет таким же естественным, как присутствие Петера Андерсона в Бьорнстаде, и им не придется все время просить прощения и кого-то благодарить, не надо будет воровать или побираться. А пока? Пока Лев будет делать то, что должен.

Что же до раскаяния, то он сожалел лишь об одном. О мальчике. Амате. Обо всем том, что случилось на драфте в НХЛ. Амат напомнил Льву младшего брата, в другом лесу и в другое время. Они точно так же играли в хоккей. Поэтому, что бы ни говорили Петер Андерсон и другие, Лев помогал Амату не из алчности. Да, была корысть, но не больше, чем у Петера Андерсона. Лев помог ему, потому что увидел в нем человека, которого когда-то любил, и теперь жалел, что не увидел того, кем он был на самом деле: просто ребенком. Там, где Лев вырос, мальчиков возраста Амата не было, потому что в этом возрасте их уже считали мужчинами. Там, где царит насилие, детство – всего лишь короткий миг. А бывает, что и мига-то нет. Лев был не из тех, кто легко признает свои ошибки, но теперь он понимал, что лучше бы он спросил Амата, чего тот больше хочет: известности или денег. Сам он не сомневался, что к известности могут стремиться только люди, которые уже богаты, но для мальчика все могло выглядеть иначе. Возможно, он хотел чего-то такого, чего Льву было не понять.