– Иди вперед! Я узнаю, не надо ли чем помочь!

Петер ушел, а она осталась стоять, глядя на мужа, священника и хулигана и поеживаясь от одиночества. Вдруг совсем рядом она почувствовала запах въевшегося в одежду дыма и чью-то теплую ладонь в своей. Это была Мая.

– Я скучала по тебе, мама.

О господи. Мира чуть не вернулась в машину, чтобы присесть и перевести дух. Наши дети понятия не имеют, что они с нами делают.

После разговора со священником Петер и Теему стояли в церкви, в окружении чудовищного шума – хлопали двери, скрежетали и грохотали расставляемые вдоль стен стулья. Гул напоминал ледовый дворец.

– Что там со… Львом? Вы… поговорили? – спросил Петер, тревожась, что Теему за всем этим шумом не расслышит его слов и что расслышит.

Теему посмотрел на него, словно спрашивая: «Ты действительно хочешь это знать?» Знать это Петер, конечно, не хотел, но чувствовал, что должен.

– Мы оставили ему сообщение, – сказал Теему.

– Где? – спросил Петер.

Теему почесал свежевыбритый подбородок и поправил свой безупречно зачесанный чуб. Даже галстук – тоже белый, как у Петера, – был завязан безупречно. Их можно было принять за отца и сына.

– У него в саду.

Петер, естественно, пожалел о том, что спросил. Он помнил, как злился, когда узнал, что Лев устроил Амату перед драфтом в НХЛ, помнил едва скрываемые угрозы, когда Лев появился вчера у его дома, но он помнил также и то, как поступила Группировка по отношению к нему самому несколько лет назад, когда они были недовольны его работой в клубе. Как Мире названивали из логистической фирмы, потому что их дом без их ведома выставили на продажу, и как Фрак позвонил Петеру, чтобы рассказать, что кто-то напечатал в газете объявление о его, Петера, смерти. Забыть не значит простить. Пожалуй, Мира могла бы снизойти до перемирия с таким человеком, как Теему, но Петер сейчас поступил совсем иначе. Он принял Теему в союзники. Рано или поздно приходится спросить себя: если тот, кого я боялся, теперь стал моим защитником, то кто из нас двоих переметнулся на другую сторону?

Когда люди повалили в церковь, Петер почувствовал себя осой в пивном стакане. Он стоял рядом с Теему, и, один за другим, к нему подходили люди, пожимали ему руку, как в его бытность спортивным директором, кто-то озабоченно косился на его спутника, многие – нет. Кто-то пожимал руку и Теему тоже. Может быть, из уважения к Рамоне, а может, из сочувствия к политической ситуации, сложившейся в городе. Все слышали о драке в ледовом дворце, и никто не обольщался, что это конец чего бы то ни было: все знали, что это начало. Через неделю основные команды «Бьорнстада» и «Хеда» встретятся в первой игре сезона. Иногда можно позволить себе отстраниться от таких людей, как Теему, но сейчас был не тот случай.

Двадцать минут ушло на то, чтобы заполнить церковь, вдвое больше – на то, чтобы объяснить тем, кто остался на улице, что мест внутри больше нет. С Рамоной прощались при открытых дверях.

Мая сидела рядом с Аной позади мамы и брата. Увидев, как медленно Петер идет к микрофону, они поняли, что ноги едва держат его и он боится споткнуться. Он сыграл сотни матчей перед тысячной публикой, но все, что могло случиться на льду, было сущей ерундой по сравнению с необходимостью держать речь. Он поправил свой белый галстук, неудобный, как незаслуженная медаль. Все смолкло, его покашливание прозвучало громче, чем он ожидал, он вздрогнул, и короткие смешки публики и незамедлительно последовавшая за ними новая тишина парализовали его. Наконец ему удалось вытащить из кармана и развернуть помятый листок.

– Я… – начал он. – Я буду краток. Я… я не мог решить, что мне сегодня сказать. Не хотелось бы, чтобы вам показалось, будто я считаю, что знал Рамону лучше, чем кто-либо из вас. Правда в том, что я вообще ее почти не знал. И все же я уже скучаю по ней, как скучают… как скучают по родителям. Я… простите…

Петер заглянул в свой листок, тот дрожал настолько, что шуршание было слышно в самом дальнем ряду. Потом вдохнул через нос, выдохнул через рот и судорожно начал читать по бумажке:

– Единственное, о чем мы могли говорить с ней не ссорясь, это хоккей. Однажды я сказал, что спорт такая странная штука, – мы отдаем ему всю свою жизнь, а на что мы в самом лучшем случае можем рассчитывать? На несколько мгновений… и это все. Несколько побед, несколько секунд, когда мы чувствуем себя могущественнее, чем мы есть на самом деле, несколько моментов, когда мы воображаем себя бессмертными.

Совладав с собой, он сложил листок и сунул в карман: бумага так тряслась, что он сам понимал, до чего комично выглядит. И не поймешь, кто страшнее – публика в церкви или публика на небесах, но он сделал так, как поступал в раздевалке: изо всех сил прикусил губу, чтобы боль и вкус крови заставили мозг включиться.

– Несколько мгновений, сказал я ей, это все, что дает нам спорт. И тогда Рамона опрокинула большой стакан виски, фыркнула и ответила: «А что такое, по-твоему, жизнь? Те же несколько мгновений».

Теему сидел в первом ряду, лицо его было неподвижно, но кулаки, сложенные на коленях, дрожали. Беньи стоял один у входа, поближе к дверям, по щекам его катились слезы и беззвучно капали на каменный пол. Петер попытался придать голосу твердости. Три мальчика, оставшиеся без отцов, – чтобы понять, кем была Рамона и что она значила для этого места на земле, достаточно было увидеть опустошенность на их лицах. Петер поднял глаза и через силу выговорил:

– Это все, что ты нам оставила, Рамона. Мгновения. Истории. Анекдоты. Никто не рассказывал их так, как ты. Ты была этим городом. Ты БЫЛА этим городом. Бьорнстад опустел без тебя. Передавай привет Хольгеру. Пока… пока.