Когда солнце коснулось верхушек деревьев, приехали Габи и Катя. На заднем сиденье сидела мама, и Адри с Беньи втиснулись рядом с ней. Всю дорогу мама, несмотря на возражения Беньи, пыталась расчесать ему волосы, и сестры хохотали так, что машину трясло. Этот мальчик мог вытерпеть любую боль, но даже лошадей и тех чистят осторожнее.

Когда мы любим человека, время обманчиво. Если он покинул нас, чувство такое, будто его нет целую вечность, что он уже стал нам чужим, но в первое же утро после возвращения кажется, будто он и не уезжал. Для Беньи проблема была лишь в том, что все, кто тут остался, сейчас увидят его в первый раз. Что здесь слишком много людей, чью реакцию невозможно предвидеть.

Когда они приехали на кладбище, народу было совсем не много. Мама достала из багажника дюжину завернутых в фольгу мисок – куда бы она ни собиралась, она всегда брала с собой еду. Вместе с сестрами они пошли к калитке и поступили как всегда: нашли себе дело. На некоторое время они позабыли о Беньи, забыли о взглядах окружающих, забыли о том, кем он был в этом городе и кем стал. Поэтому он стоял у машины один, не зная, куда деваться, чувствуя, как все, кто проходит мимо, косятся на него и перешептываются. Руки вспотели, судорожно ища себе применения, пальцы едва справились с тем, чтобы зажечь сигарету. Он уже пожалел, что вернулся. Он, черт возьми, еще не готов. У калитки он увидел мужчин в черных куртках, Паука и еще нескольких человек, близких к Теему. Они следили, чтобы на похороны не заявились посторонние, и Беньи не знал, относится он к их числу или нет. Раньше ему лучше удавалось скрывать свою неуверенность, но за годы странствий он не только потерял много килограммов. Сигарета в его пальцах погасла. «А это там не Беньи, случайно?» – шепотом спросил какой-то мальчишка своего приятеля. «Блин, какой тощий, у него что, СПИД?» – прошептал второй, и они истерично захихикали. Кто-то из взрослых злобно зашикал, и мальчишки, разведя руками, прошипели: «А чё такого? Разве это не тот педик? Ты же сам говорил…»

Беньи не стал ждать продолжения разговора, он развернулся и пошел в другую сторону, скользя на снегу в выходных туфлях своего отца. Он не знал, куда шел, лишь бы оказаться там, где нет никого. В его голове звучали слова: «Are you looking for something or fleeing from something?» Этот вопрос задал ему бармен на другом конце света в самом начале его путешествия, и, не зная, что ответить, Беньи сказал тогда: «Both» [11] . Он почти влюбился тогда, он почти влюблялся много раз, много ночей, но на рассвете всегда искал на полу свою одежду и уходил. Еще он познакомился с одной женщиной, она была инструктором по дайвингу и нашла его как-то утром спящим на мостках. По ее корявому английскому выговору он не мог определить, откуда она, но они стали друзьями. Причем настолько близкими, что однажды вечером, после того как он долго таращился на пустые бутылки, она улыбнулась и сказала: «Ты с такой легкостью несчастливо влюбляешься, потому что на самом деле ты не влюбляешься – ты просто несчастлив». Впервые за много месяцев Беньи услышал родную речь: как выяснилось, женщина выросла всего в пятистах километрах от Бьорнстада – практически рукой подать. «Почему ты не сказала, что ты оттуда?» – спросил он. «Потому что тогда ты не стал бы со мной говорить, ведь ты не хочешь думать ни о чем, что связано с домом», – ответила она. Это была правда. Они проболтали весь вечер на языке, который он почти забыл, она подпевала кавер-версиям песен, которые исполняла группа на сцене, и Беньи так напился, что закрыл глаза и поверил, что он снова в лесу, а не у моря. Он не в первый раз скучал по дому, но в первый раз себе в этом признался. Женщина заставила его пообещать, что он на какое-то время останется с ней, но он вскоре сложил свою сумку, которая со временем становилась все легче и легче, и уехал. В другом городе он познакомился с парнем, у которого была видавшая виды лодка, и они неделями не сходили на берег. В последнюю ночь Беньи лежал на палубе и, глядя на звезды, рассказывал, какие эмоции вызывает у него хоккей. Каково это.

Что значит для него быть игроком на льду. Не пассивным зрителем на трибуне, который может только кричать и надеяться, а тем, от кого что-то зависит. Тем, кто дерется, истекает кровью, побеждает или проигрывает все. Парень показал на его татуировку с медведем. «Have you ever seen a real bear?» [12] – спросил он. На следующее утро, когда владелец лодки проснулся, Беньи уже не было.

– БЕНЬИ! – прокатился свирепый крик по парковке.

Беньи не остановился.

– БЕНЬИ! – Новый окрик прозвучал, как налетевший со спины шквал с градом.

Он остановился, как загнанная в угол крыса, и обернулся, готовый ко всему. Парни в черных куртках отошли от калитки и двигались прямо к нему. Было время, они любили его, но, узнав все его тайны, стали ненавидеть, как можно ненавидеть того, кого когда-то любил. Некогда он символизировал для них тот «Бьорнстад», о котором они мечтали: все его боялись, а он не боялся никого. Тогда он был просто мальчик, но он был их человеком на льду. Их воином. Их. Такого крика, который поднимается с трибун, битком набитых мужчинами в черных куртках, накачанных адреналином, кидающихся на плексиглас, Беньи нигде больше не слышал, потому что такого больше нигде не бывает. Сколько раз он жалел, что не смог остаться? Что правда всплыла на поверхность. Воины не должны влюбляться в мужчин. Беньи думал, что уже познал тишину, которая бывает на земле, пока не вошел в помещение, где мужчины шутили про голубых и, увидев его, замолчали. Он думал, что все знал про ненависть, пока хедские фанаты во время игры не стали бросать на лед фаллоимитаторы и пока в глазах самых верных болельщиков «Бьорнстада» не прочел, как опозорил их. Они презирали его за это, и он их не винил, он понимал, что они никогда не смогут простить его. «Ты один из нас» – были последние слова, которые сказал ему Теему два года назад, но что они означают теперь? Ничего. Тогда Беньи все еще был игроком, он был им по-прежнему нужен, он был особенным. Теперь он никто. Ему не следовало возвращаться.

– БЕНЬИ! – взвыл Паук, самый безумный из них, и это был не призыв подойти, а приказ стоять на месте.

Беньи замер. Ждал, пока они подойдут. Сперва руки поднял один, за ним второй, все произошло жутко быстро, и было жутко больно, когда они обнимали его, потому что синяки после избиения в аэропорту еще не зажили.

– Ты как, чувак? Круто, что вернулся! Блин, ну и тощий же ты, у тебя что, анорексия, старик? – крикнул Паук, и остальные мужики закидали его оскорблениями, которые на самом деле были комплиментами, потому что это был их единственный способ общения, не считая комплиментов, которые на самом деле были оскорблениями.

Потом они говорили о лосиной охоте. О машинах и ружьях. О погоде. Беньи все еще ждал удара, но когда его не последовало, наконец опустил плечи и тихо сказал:

– Я… мне очень жаль…

Он кивнул в сторону кладбища, но Паук лишь ухмыльнулся.

– Ты что, реветь собрался? Думаешь, Рамона бы тебе разрешила? Да она бы разбила в щепки твою тощую задницу и сунула в печку, чтобы твоей паленой жопой на всю округу запахло!

Но в глазах у него, конечно, была невыносимая тоска, как и у всех. Их лица распухли от алкоголя, они утопили в нем свое горе, чтобы не утонуть в слезах. Они принадлежали Рамоне, она принадлежала им, для большинства из них она была ближе родных матерей. Так что юмор в такой момент – даже не защита, это чистой воды упрямство: гребаное горе, ты нас не проймешь! Одна из их подружек, стоявших у машин, окрикнула их: народу в церкви будет полно, нужно перетащить стулья – и мужчины двинулись к ней, продолжая разговаривать с Беньи так, будто ждали, что он пойдет за ними. И он пошел. Они говорили о хоккее, но никто не говорил о хоккее и Беньи, никто не спрашивал, будет ли он играть, зато кто-то рассказал, что коммуна хочет попробовать объединить два клуба, на что Паук сказал: «Пусть попробуют. Когда они сдохнут, то и дополнительные стулья не понадобятся!» Девушка пнула бойфренда по ноге, чтобы тот пнул Паука. Паук закричал: «А чего такого я сказал?» – а девушка прошипела: «Следи за базаром, ты, блин, в церкви, твою мать!» А Паук ухмыльнулся: «Не ругайся в церкви, Мадде!» Как же они хохотали, и Беньи смеялся с ними. Они притащили еще стульев, болтали по ходу дела о девчонках, о снегоходах, и никто из парней в черных куртках не понял, что в эту минуту они подарили Беньи лучший подарок из тех, какие можно подарить человеку, который всегда был не таким, как все: они общались с ним так, как будто он – один из них.

В воскресенье рано утром один пожарный позвонил другому пожарному, чтобы попросить об одолжении. На одном конце провода был Бенгт, на другом Йонни. Йонни был все еще возбужден после недавней драки в ледовом дворце, но его начальник, человек более почтенного возраста, призвал его к спокойствию.

– Похороны этой Рамоны выбили их из колеи. А ты бы как себя чувствовал на их месте? Дай им несколько дней. У них в Бьорнстаде тоже есть здравомыслящие люди – прежде чем хвататься за биту и ехать драться, дай им шанс урезонить главных крикунов, и посмотрим, чем все это кончится.