Своими призывами Симон добился, чтобы к окошку подошла девушка, затем добился, чтобы она приготовила ему чайный набор. Сейчас принесу, сказала она. Я сяду там, сказал Симон.

Выбрав стол наугад, сел спиной к немцу. Не надо усматривать никакого злопамятства из-за войны. Просто Симон терпеть не мог, когда на него смотрят во время еды. Особенно когда он умирает с голоду. Прощайте правила приличия. Он предчувствовал, что обожрется. Тем более что приметил в центре зала круглый сервировочный стол с целой кучей свежей выпечки.

Он пожирал уже третий круассан. Девушка принесла ему чай. С набитым ртом он поблагодарил ее, затем налил себе большую чашку чая, даже не дав ему времени настояться. Следующая будет крепче.

Все это имело некий привкус свободы. Все это, то есть нахождение вне. Среди других запахов. В непривычное время. На новом месте, которое занимает зрение. В окнах не такое небо. У чая не тот вкус. Объесться круассанами на масле. Сказать себе, как давно. Почувствовать себя довольным. Молодой портье принес ему запрошенные сведения.

У меня запрошенные вами сведения, сказал он. Рожа кирпича просит, но до чего же услужливый. Он перечитывал свои заметки. Перечитывая, спросил себя, сможет ли их прочесть Симон. Должно быть, ответил себе, нет, так как замялся и оставил при себе блокнотный листок, который Симон, протянув руку, уже изготовился взять.

Я пишу плохо, сказал портье. Чистописание — наука для ослов, сказал Симон. Нет, сказал портье, из-за орфографии. Хорошо, сказал Симон, я вас слушаю. А графология — наука для кого? спросил он себя, когда портье принялся вслух перечитывать свои заметки. Повторите, пожалуйста, попросил Симон. Я прослушал. У молодого человека это вызвало улыбку, он любезно повторил начало.

Отправление десять двенадцать. Прибытие в Париж в тринадцать ноль пять. Но этот уже уехал. Теперь уже улыбнулся Симон. Потом у вас есть тринадцать двадцать один, сказал портье, и вы прибываете в пятнадцать сорок семь. Да? сказал Симон, удивленный тем, что второй поезд быстрее. Вы уверены? Да, сказал портье, или вообще пятнадцать двадцать три, который привезет вас в Париж в восемнадцать ноль семь.

Симону было бы противно вновь увидеть Париж в 18:07. У каждого свое нелюбимое время. Для Симона это было шесть часов пополудни. Хорошо, сказал он, я посмотрю, спасибо, это очень любезно; вы оставите мне бумажку?

В кармане Симона бумажка портье встретилась с бумажкой Дебби. Кстати, спросил он, подзывая молодого человека, а где будка проката досок?

На пляже, ответил молодой человек. Я это подозревал, сказал Симон, но где именно? Там, прямо напротив, ответил молодой человек, вы пересекаете дорогу, которая идет вдоль берега, доходите до первой лестницы справа, спускаетесь на пляж, а там и будка, но, с одной стороны, сейчас отлив, а с другой стороны, ни малейшего дуновения ветра.

Ну и ладно, сказал Симон, все равно спасибо за поезд. Не за что, мсье, сказал портье. И удалился. Симон вновь увидел его чуть позже, когда захотел оплатить свой счет, перед тем, как пойти подышать свежим воздухом. Дебби его уже оплатила. Когда? спросил Симон. Утром, совсем недавно, около десяти часов, ответил портье. Симон покинул гостиницу.

11

Поезд в 13:21 оставлял ему время прогуляться по пляжу, увидеть Дебби, если он ее найдет, если она будет там, если будет хорошая погода, сказала она, но никогда не знаешь, как получится, а еще предупредить Сюзанну, ах, да, не забыть позвонить Сюзанне, подумал он, выходя из гостиницы.

Что нас поражает с первых же утренних шагов, даже если утро уже заканчивается, на улице, ведущей к морю? Легкость воздуха.

Разумеется, это всего лишь впечатление. Там воздух не легче, чем где-то еще. Во многом все дело в запахах или в свете, наверняка в свежести, даже на солнце в полдень, в свежести и влажности воздуха, а еще есть, конечно, небо, там, где море смыкается с ним, отсутствие любого препятствия на горизонте, но все же над ним, проплывая на запад, небольшой караван облачков.

Лишь впечатление, значит. Но впечатление возможно лишь, если душа надеется впечатлиться. Для этого надо чувствовать себя легко.

Симон чувствовал себя легко. Он переел, пять круассанов на масле, но ощущал себя с легкой душой. С ним приключалось много приятных вещей, которые не приключались уже давно. Играть на рояле, пить алкоголь, спать в гостинице, быть на море, видеть его, быть любимым целой кучей людей вчера вечером, быть просто любимым, быть влюбленным и в это верить, короче, он шел на свидание.

Не забудь позвонить Сюзанне, сказал он себе, чтобы не чувствовать себя совсем уж счастливым, было бы жаль не почувствовать себя немного виноватым, но ничего, она ничего не узнает, подумал он немного трусливо, немного стыдливо, как раз, в меру, а погода стоит прекрасная, чего уж тут.

А ничего. Море отошло далеко. Ни малейшего дуновения ветра. Куча валяющегося молодняка вокруг будки проката. Симон, в цивильном костюме, прошел дальше, спрашивая себя, неужели этой молодежи больше нечего делать, как в гидрокостюмах, спущенных до пояса, ждать ветра, больше нечего делать, как ждать море. Затем, вспомнив, что в июне занятий уже нет, подумал об учебе своего сына. Не особенно доблестной, но в общем победоносной. Это хорошо, подумал он, ведь я сам с неба звезд не хватаю, зато его мать умна и отважна, как он. Не забудь позвонить ей, сказал он себе, а потом перестань думать, ты только все испортишь.