Все прошло хорошо? спросила она. Что именно? спросил Симон. Ваш звонок, сказала Дебби. Симон находил это выканье очаровательным. Ах, да, да, очень хорошо, сказал он, я предупредил жену, что вернусь только завтра. Кстати, сказал он, во сколько утренний поезд? Дебби сказала: Я никогда не езжу на поезде. Понимаю, сказал Симон, а еще мне нужно найти какую-то гостиницу.

Он не притрагивался к своему стакану. Дебби подвинула его к нему, приблизившись. Вы могли бы поехать ко мне, предложила она. Да, я мог бы, сказал Симон, но не хочу, вы мне слишком нравитесь, все закончится плохо, найдите мне лучше номер в гостинице недалеко отсюда, я без машины. Я отвезу вас на своей, предложила Дебби, если, конечно, вы согласитесь в нее сесть. Это да, сказал Симон, я не против. Его лицо изменилось. Он почувствовал это. Прикоснулся к своей щеке. Он улыбался.

Дебби встала. Займусь этим сейчас же, сказала она. Подождите меня. Вот ваш стакан, получайте удовольствие от музыки. Я ненадолго. Симон посмотрел, как она уходит, затем перевел взгляд на музыкантов. Даже увлеченный лицом, губами, голосом Дебби, он не переставал их слушать.

В довольно быстром темпе они шпарили тему «Milestone». Симон думал об этой теме, от этого не уйдешь. Он вспомнил, как и сам наяривал ту же тему.

Стиль молодого пианиста Билла, как я уже говорил, испытывал влияние стиля Симона, но, сказал мне Симон, когда драйв увлекал его, он, забывая о подражании, невольно, произвольно, изобретал свою собственную фразировку.

Все трое были действительно очень хороши. Контрабасист Скотт, налегающий на свой инструмент, удивлял Симона. Очень мелодичный и особенно очень проворный, он был способен играть так же быстро, как гитарист, не всегда точно, но изобретательно, воодушевленно, природный слух.

Цедя свой напиток, Симон подумал: Молодые музыканты играют все лучше и лучше и начинают играть все раньше. От этого, от этой мысли, он снова почувствовал, что настроение испортилось. Я уже не нужен музыке, подумал он, молодые прекрасно справляются, да и мне она уже не нужна.

Он сказал мне, что внезапно осознал следующее, и ему стало горько: Я уже не люблю джаз, уже не так, как раньше, возможно, вообще не люблю, во всяком случае, так, как нужно любить, чтобы провести в нем всю жизнь.

Речь идет именно об этом, о моей жизни. Зачем я сюда пришел? Что я хотел показать, пиратски захватив их рояль? Я могу ответить, сказал он себе. Тогда ответь. Сейчас отвечу, сказал он себе. Я жду. Да, да, сейчас. Мне хотелось узнать, закончилась ли моя жизнь. И что? Мне хотелось удостовериться, что она не закончилась. И что? Теперь я знаю, что она закончилась. В глубине души джаз — не говоря уже об остальной музыке — не вызывает у меня желания, у меня есть желание только жить, жалкое желаньице жить.

Пока Симон выедал себе душу, Дебби наверху, в баре дискотеки, занималась тем, что бронировала ему номер в гостинице «Англетер».

Усталая женщина не помнила наизусть телефонного номера. Она дала ей справочник. Роллинз в составе трио по-прежнему играл «Softly As a Morning Sunrise», другую сторону выставленной напоказ пластинки — усталая женщина ее перевернула.

Она услышала, как Дебби звонит в гостиницу. Дебби попросила ее чуть приглушить Роллинза. Затем, заткнув одно ухо, она забронировала номер для Симона. На чье имя? Что? Говорите громче, я ничего не слышу. Дебби прокричала: Симон Нардис.

Усталая женщина услышала фамилию Симона. Так я и думала, подумала она. Это он? спросила она у Дебби, когда та повесила трубку. Да, ответила Дебби. Она вернула усталой женщине телефонный аппарат и справочник.

И знаешь что? сказала она. Усталая женщина догадывалась что. Я буду с ним петь, сказала Дебби, он будет мне аккомпанировать. Да, сейчас. И к тому же он мне нравится. И, думаю, я тоже ему нравлюсь. Ну, а вообще, все в порядке? спросила она. Тебе ничего не нужно? Нет, ответила усталая женщина. Она приняла вид умиротворенной былой красавицы, затем протянула руку, чтобы вернуть Роллинзу прежнюю громкость.

8

Место было занято. Напротив Симона сидел какой-то юноша. Дебби, выжидая, стояла позади него. Юноша, которому было, наверное, лет восемнадцать — двадцать, не мог ее видеть. Он понял о чьем-то присутствии, когда Симон поднял глаза на нее. В глазах Симона, должно быть, читалась любовь. Юноша обернулся: Извините, я вам помешал. Он поблагодарил Симона. И удалился.

Поклонник? спросила Дебби. Нет, ответил Симон, просто любопытный, ищет ответы на некоторые вопросы. Сказал, что тоже немного играет на пианино. Начало уже хорошее. Он хотел узнать, учатся ли джазу. Я сказал, да, как и всему остальному. Он хотел узнать, существует ли какая-нибудь школа. Я сказал, нет, никакой школы. Он хотел узнать, даю ли я уроки. Я сказал, нет, никаких уроков. Тогда что? спросил он. Тогда я ответил: Слушание, только слушание, слушайте великих, берите от них все, что можно взять, затем выкручивайтесь. Посредственности отсеиваются сами.

Дебби: Думаете, он понял? Полагаю, да, ответил Симон, иначе, черт возьми, он только потеряет время, как и все, ведь все только этим и занимаются, как вы, как я: Чем еще мы здесь занимаемся, я с вами, а вы со мной?

Прелестно, сказала Дебби, вот как вы благодарите меня за то, что я забронировала вам номер в гостинице недалеко отсюда?

Я передумал, сказал Симон, я предпочитаю спать у вас. Или, скорее, нет, я не хочу спать нигде. И вообще, я не хочу спать. Вот.

Он пьян, подумала Дебби. Это правда, он был пьян. И изрядно. Выпил он немного, но даже и так немного он уже не пил давно. Он отвык, вот что.