Так уж совпало, что накануне у меня был сеанс с Натальей Ивановной, и она поинтересовалась моими мыслями насчёт того, почему Вадим верил в меня. Сказать, что я вместо нормального ответа начала блеять, как овца, — значит, сильно преуменьшить. Я действительно не знала, что сказать, а всё, что возникало в моей голове, казалось настолько нелепым, что я боялась это озвучивать. Наталья Ивановна попросила меня как следует сформулировать ответ к следующему сеансу, и я ломала над ним голову до тех пор, пока Вадим не озвучил это предложение о дизайн-отделе. Точнее, не только само предложение, но и аргументы, которые к нему прилагались.

Я была настолько впечатлена своим открытием, что не стала дожидаться сеанса, а написала Наталье Ивановне тем же вечером, когда добралась до квартиры.

Написала, что Вадим, в отличие от меня, никогда не был зациклен ни на своём, ни на моём прошлом. Да он и не знал подробностей — я мало рассказывала мужу о том, как ко мне относились мама и бабушка, только озвучила факты. И он, не понимая по-настоящему, откуда растут ноги у моей неуверенности в себе, оценивал меня просто по способностям и умениям. А если отринуть комплексы и посмотреть объективно… Забыв о том, в какой семье я родилась, не думая, что было бы лучше, если бы я вообще не рождалась…

Мне легко давалась учёба, значит, я — неглупый человек. Я поступила в институт без всяких связей, причём по баллам была не самой последней. И потом мои оценки были хорошими, если не сказать — отличными, особенно когда я старалась, как в ситуации с предметом Вадима. Я хотела попасть к нему на практику — и я попала туда. Не потому что красивые глаза, блат или жребий, а потому что я молодец.

Вадим просто всегда оценивал меня объективно, а не через призму моих комплексов. Вот и всё.

На следующем сеансе мы с Натальей Ивановной пытались разобраться, что мешает мне оценивать себя так же объективно. Почему пытались? Потому что я понимала, что дело не только в моём детстве и жизненной установке «лучше бы меня не было». Не только в том, что я неосознанно наказывала себя за то, что вообще родилась и жила, тогда как у моих мамы и бабушки после моего рождения вся жизнь развалилась на куски. Не только в том, что я считала себя недостойной любви — потому что и мама, и бабушка, и даже Роман вколотили в меня эту мысль, накрепко вбили её своей искренней и бескорыстной нелюбовью, чистой, как слеза ребёнка.

Нет, дело было в чём-то ещё. И я то ли сама не понимала, в чём именно, то ли боялась озвучивать.

Боялась?..

Это слово, неожиданно пришедшее ко мне в голову во время сеанса, заставило меня сжаться и зажмуриться — оно кольнуло в груди, словно кто-то решил вонзить туда тонкую иглу.

Удивительно, что столько боли мне причинил ответ, лежавший на поверхности…

— А ведь я боялась, — прошептала я, стискивая ладони в кулаки. — Я просто боялась… Все эти годы… Как глупо!

До этого момента собственные поступки казались мне мутными — я и сама многого не понимала. Но, как только я произнесла это слово — «боялась», — всё стало прозрачным, словно чистое стекло.

Я чувствовала себя книгой со склеенными страницами, у которой можно увидеть лишь обложку. Я и жила так — видя лишь поверхности и совершенно не заглядывая внутрь. Потому что страшно.

Страшно потерять.

А если не имеешь — то уже не страшно, правда?

Так просто. Так грустно. Так жестоко. И по отношению к себе самой, и по отношению к Вадиму, которого я всего лишь боялась любить…

94

Лида

Порой мне казалось, что после нашего развода с Вадимом мы с Аришкой стали даже ближе друг другу. Не знаю, что послужило причиной — может, моё переосмысление жизни, а может, наша общая беда. Я знала, да и сердцем чувствовала, что дочка, как и я, надеется на вторую попытку. Просто даёт папе время остыть, разобраться в себе и понять, чего он в действительности хочет, а что ему просто подсказывает рациональное начало.

Я делилась с Аришкой многим. Даже практически всем. И эти моменты, когда я пересказывала ей свои сеансы с психологом — да, упрощённо, чтобы она поняла, — оказались для меня терапией не меньшей, чем работа со специалистом. Когда тебя понимает чужой человек — это одно, но родной — совсем другое. И тот факт, что Арина стала не только понимать, но и принимать меня, проливался бальзамом на сердце и излечивал его гораздо лучше таблеток и психолога. Возможно, ещё и потому, что я воспринимала Аришку как связующий мостик между собой и Вадимом. Её я никогда не боялась любить — и через неё я сейчас будто бы училась любить и мужа.

Называть Вадима «бывшим мужем» у меня язык никогда не повернётся — это я знала точно. Несмотря на то, что в конце января нам выдали все полагающиеся случаю документы. И теперь мне оставалось лишь поменять паспорт, чтобы Лида Озёрская перестала существовать.

К сожалению, я слишком поздно поняла, что моё решение поменять фамилию тоже было продиктовано желанием наказать саму себя. Если бы мы подавали документы сейчас, я бы уже не сделала этого, не захотела бы лишить себя права носить фамилию Вадима. Одиннадцать лет не стереть из памяти, и дело совсем не в том, как ты зовёшься.

Да и я сама… всегда буду его женщиной, и неважно, какую фамилию стану носить. Я просто так чувствую. Поэтому я и от обручального кольца не смогла до конца избавиться, даже убрать его подальше не смогла. Я сняла кольцо с пальца в тот день, когда ушла из дома, и убрала во внутренний карман сумки. Через десять дней, покинув Романа, я думала вновь надеть его, но не решилась. Повесила на цепочку рядом с крестиком.

С тех пор так и носила.

.

— Мне кажется, папа кем-то увлёкся, — сказала Аришка в начале февраля, сидя на кухне моей квартиры, и нахмурилась. Мы с ней собирались вместе печь пряники, и я, услышав эти слова, чуть не уронила на пол банку с мёдом.