Энцо

В миллионный раз за это утро Сильвестр переминается с ноги на ногу, бросая нервный взгляд в сторону входной двери. Я уже спросил, в чем его проблема, но он, конечно, только махнул рукой и сказал, что все в порядке.

Не заботясь о том, насколько это было грубо, я подошел к входной двери и распахнул ее, уверенный, что что-то происходит. Все, что я увидел, был густой туман, и, постояв так несколько минут, я сел обратно. С тех пор я пялюсь на старого, лежачего хрена, надеясь, что доставляю ему еще больше неудобств.

— Похоже, кто-то плакал прошлой ночью, — говорю я небрежно. Он делает паузу, затем поворачивается, чтобы посмотреть на меня. — Здесь были также и женщины, которые умерли?

Сильвестр смотрит на свой кофе, как будто черный осадок, который он пьет, обеспечит его подходящей ложью.

Я не забыл о женщине, стоявшей в океане вскоре после нашего прибытия. Она бесследно исчезла, но она все еще не дает мне покоя.

Не помогает и то, что пропадают вещи. Вчера я читал «Грозовой перевал» и оставил книгу на крайнем столике. Когда спустился сегодня утром, она пропала, и с тех пор я не могу ее найти. Ни под подушками, ни между подушками, ни на книжной полке. Сильвестр, похоже, не знал, куда она делась, что усугубило мои подозрения.

Похоже, он хранит в себе больше беспокойных духов, чем позволяет себе.

— Это сделала моя дочь. Тринити.

Мои брови вскинулись на лоб.

Ладно, этого я не ожидал.

— Одна из причин, почему моя жена ушла от меня. Горе было слишком сильным для нее, и она винила меня в смерти Тринити.

Я медленно киваю, внимательно изучая его. Не то чтобы я ему не верил, просто в Сильвестре есть что-то такое, что заставляет меня сомневаться в каждом его слове.

— Как это произошло?

Он фыркает, глядя на меня.

— Полагаю, это справедливо, раз вы так много делились со мной на прошлой неделе, — бормочет он.

Я только успеваю прикусить язык. Это не был сладкий момент, когда мы все поговорили по душам и сделали гребаные браслеты дружбы.

— Трини не была счастлива здесь. Хотела уехать, но мы пытались сделать так, чтобы у нас все получилось как у семьи. Я знал, что рано или поздно это случится. Она была девочкой–подростком и чувствовала, что упускает жизнь. Мы с женой беспокоились, но я тогда еще работал и не мог просто взять и уйти. Рейвен хотела отвезти ее в другое место, но Трин было всего шестнадцать, и она не могла оставаться где-либо одна, так что это означало, что они все уйдут от меня. Кейси было четырнадцать, и она тоже не хотела оставаться здесь со своим стариком.

Он подходит к острову и тяжело прислоняется к нему, глядя в пространство и заново переживая воспоминания.

— Мы часто ругались. Я не хотел, чтобы они уходили. Трин решила взять дело в свои руки и повесилась за окном.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть в окна по обе стороны от входной двери, представляя, каково это — смотреть и видеть ноги своей дочери, болтающиеся прямо снаружи, раскачивающиеся взад–вперед. Это чертовски нездорово, и я чувствую щепотку сочувствия к старику.

— Через два дня Рейвен уехала с Кейси. Через пару месяцев после этого маяк закрыли, потому что построили новое, более совершенное сооружение. С тех пор я был один.

— Почему ты не пошел к ним, когда он закрылся?

Он взволнован, его губы подергиваются, а пальцы поглаживают бороду.

— Они ненавидели меня, а мне нравилось быть здесь. Я знал, что если бы я уехал, никто из нас не был бы счастлив.

Возможно, его жена и дочь простили бы его, если бы он только приложил усилия и поставил их на первое место, но сейчас это не имеет значения. И я не заинтересован в лечении старика.

Сильвестр встречает мой взгляд, в его глазах плещется чувство вины.

— Она много плакала.

Затем он опускает взгляд и направляется к лестнице. Я смотрю в пространство, наблюдая, как лязг металла стонет под его весом, медленно затихая.

Мой взгляд снова переходит на окно, и вместо того, чтобы смотреть изнутри наружу, я стою прямо перед входной дверью, а девушка болтается на веревке. Затем безликая девушка исчезает в образе Сойер, ее тело покачивается в воздухе. Еще одна печальная душа, которая нашла другой выход.

Мое горло закрывается, и это похоже на удар в грудь. Я трясу головой, зажмуриваю глаза и резко потираю их большим и малым пальцами, чтобы изгнать из мозга эту поганую мысль.

Я не готов признаться, почему мне так чертовски трудно дышать.

Ведьма и так уже достаточно навредила; последнее, что мне нужно, это чтобы она прокладывала себе путь в мою голову, как червь в яблоко, питаясь моим здравым смыслом и самосохранением.

E una maledetta bugiarda — Она чертов лжец, и я не могу смотреть на нее, не телепортируясь обратно к тому проклятому шагу возле церкви, священнику на моей стороне, утешающему меня, потому что моя мать тоже лгала мне. Они обе украли у меня большую часть моей жизни и ушли, не оглянувшись назад. Без угрызений совести.