— Что, Сойер?

— Ты когда-нибудь снова видел свою маму?

И снова тягостное молчание.

— Нет.

— Ты когда-нибудь искал ее? — спрашиваю я, чувствуя нарастающее напряжение, исходящее от него.

— Почему ты спрашиваешь? — отмахивается он.

Я с трудом подбираю слова, чувствуя, как знакомый прилив страха поднимается к горлу всякий раз, когда я думаю о своем самом дорогом брате–близнеце. Повернувшись к Энцо, я подкладываю руки под голову. Он все еще смотрит в потолок.

— Наверное, я просто хочу знать, можно ли отпустить кого-то, кто не хочет, чтобы его нашли.

Он снова вздыхает и переводит взгляд на меня.

— Я способен догадаться, и я понимаю, что ты делаешь то, что делаешь, чтобы он не смог тебя найти, — говорит он медленно, как будто предлагать кому-то свое понимание и сочувствие — это новая, неизведанная территория. — Ты пробовала...

— Да, — отрезаю я. — Я обращалась к родителям, и я обращалась к властям, когда нам было шестнадцать. Кев всегда был очень хорош в манипулировании людьми. Такой обаятельный и харизматичный, он отдал бы тебе рубашку со спины, не спрашивая ни о чем. Они просто говорили: «Я знаю Кевина Беннета. Он никогда бы не сделал такого.» Но он сделал.

Я не осознала, что начала плакать, пока горячая слеза не прочертила мстительную дорожку по переносице и не упала на простыни. К счастью, Энцо не смотрит на меня достаточно долго, чтобы заметить это.

— Ты обратилась к властям, и они все равно разрешили ему быть полицейским?

Я жалко пожимаю плечами.

— Они же не позволили мне подать заявление. Не было никаких записей о моем обвинении.

Что-то коварное смешивается с напряжением, просачивающимся в воздух вокруг нас. Что-то темное и жестокое. Потребовалось мгновение, чтобы понять, что Энцо зол.

В этом нет ничего необычного, но в этот раз все по-другому. Он злится от моего имени.

— Приведи его ко мне, — говорит он, его голос тихий и глубокий от злобы. Эта просьба похожа на его предыдущее заявление, и даже в своем пьяном сознании я помню, как он называл меня своей. Мое сердце останавливается, затем снова запускается, заикаясь и спотыкаясь в синкопированном ритме. В моем животе проносятся бабочки, и я решаю, что они тоже чертовски пьяны.

— Почему ты хочешь причинить ему боль?

Он поворачивается ко мне лицом и слегка проводит пальцами по моим кудрям, вызывая дрожь, которая пробегает по всему моему телу. От прикосновения его кожи к моему виску мои ресницы трепещут, а в глазах вспыхивает огонь. Но это совсем не милый и нежный момент. Скорее, это похоже на хищника, который играет со своей пищей, прежде чем откусить от нее огромный кусок.

— Он заставил тебя лишить людей их личности, поэтому я сделаю то же самое с ним, — мрачно пробормотал он. Я сглатываю, слюна застревает у меня в горле, когда его намек оправдывается.

Энцо не стал бы красть личность полицейского. Вместо этого он бы ее уничтожил.

И да поможет мне Бог, но эта мысль вызывает глубокую пульсацию между ног. Я крепко сжимаю бедра, пытаясь унять эту потребность, но это безнадежно, когда его пальцы снова забираются в мои волосы, теряясь в волнах, как его драгоценная лодка. И на мгновение я задумываюсь, не наткнется ли кто-нибудь через сто лет на его судно, посчитав его очередной трагедией, ставшей жертвой самого неумолимого творения природы.

— Почему ты хочешь сделать это? — шепчу я, подавляя очередную дрожь, когда его рука крепко сжимает мои волосы, пока пряди не натянутся. Я шиплю зубами, когда острые уколы расцветают на моей коже.

Он приподнимается, опираясь на предплечье, наваливаясь на меня, тепло его тела давит на меня спереди. Я пытаюсь удержать связную мысль, в то время как мой пульс опасно учащается.

Его дыхание обдувает раковину моего уха, и мне одновременно хочется отстраниться от него и выпятить челюсть, чтобы он подошел ближе.

— Потому что я хочу быть единственным, кто не дает тебе спать по ночам, bella ladra — прекрасная воровка, — рычит он. — И если кто-то и причинит тебе боль, то это буду я.

Я качаю головой, не обращая внимания на то, как он больно дергает меня за волосы.

Больше всего на свете я хочу, чтобы он сделал это. И это пугает меня. Энцо не может спасти меня от моей судьбы, и я никогда не попрошу его об этом. Что бы это ни было, это никогда не сработает. Мы причинили друг другу слишком много боли, и даже сейчас я знаю, что он с трудом прощает меня. Еще одна вещь, о которой я никогда не смогу его попросить.