Сюжет «Моей ночи у Мод» прямо кричит о своей симметрической обращенности вспять. Жан-Луи положил глаз на блондинку Франсуазу, на первый взгляд — добродетельную прихожанку, он уже решил, что женится на ней, хотя еще ни разу с ней не разговаривал. В этот момент он встречает Мод, брюнетку, типичную соблазнительницу, которая хочет с ним переспать, но он умудряется выдержать искус. Однако утром, уйдя от Мод, Жан-Луи замечает Франсуазу, подходит к ней (она паркует свой мотоцикл) и, набравшись храбрости, делает то, чего, по собственным словам, никогда еще не делал с незнакомками на улице: заговаривает с ней. Как и в случае с Мод, ему предстоит провести ночь под одной с Франсуазой крышей, однако не с ней. В итоге он действительно женится на Франсуазе, а потом, когда пять лет спустя они случайно встречаются с Мод на пляже, обнаруживает по чистой случайности, что жена его когда-то была любовницей мужа Мод. Более того, именно Франсуаза могла стать причиной того, что Мод развелась.

Там, на пляже, Жан-Луи едва на признаётся жене, что в то утро, когда впервые с нею заговорил, он только что покинул квартиру Мод. Однако перед тем, как он это скажет, его вдруг посещает прозрение: при встрече на пляже Франсуазу смутило не то, что она в итоге может что-то узнать про мужа и Мод. Ее смутило нечто другое, и симметрическое обращение вспять и двойное отступление здесь — чистая стилизация. Он смотрит на жену и понимает, что в этот миг она догадалась о том, о чем он сам только что догадался касательно нее. В фильме ничего не сказано напрямую, однако догадки достаточно прозрачны. Франсуаза и Мод спали с одним и тем же мужчиной, и мужчина этот был мужем Мод. В жизни их удвоение попросту обращено вспять; в искусстве оно скорректировано.

Совершенно авантюрная природа этого потока прозрений по ходу множественных отступлений, которые настигают мужа и жену в тот день на пляже, говорит о том, что методическим образом до истины никогда не докопаешься; ее можно лишь перехватить, похитить, а значит, она всегда нестабильна, подлежит опровержению и пересмотру. Прозрение относительно некой вещи может оказаться истинным или ложным — это нам известно. А вот прозрение относительно прозрения всегда некоторым образом искусственно и, соответственно, несет на себе отпечаток формы. В случае Ромера мы оказываемся в мире, где осознание, подобно желанию, совпадению, мышлению, диалогу, постоянно осознаёт само себя, а следовательно, является стилизацией.

* * *

Когда в начале фильма двое друзей сидят в кафе, они, как и почти все персонажи фильмов Ромера, извлекают особое самодостаточное наслаждение из того, что темой их оживленной беседы становится происходящее с ними в этот самый момент. В нашей встрече есть какой-то смысл или это просто удача? Поскольку ответа на этот вопрос не существует, приходится предположить — и тут мы вновь идем за Паскалем, — что за совпадением должен стоять какой-то смысл, если не в бытовом, привычном разрезе, то хотя бы в рамках художественной условности — например, в рамках фильма. Как дороги нам моменты, когда в цепочке случайных совпадений мы вдруг прозреваем действия всеведущего разума, который выстраивает — или, говоря словами Пруста, организует в определенном порядке события нашей жизни, так что поражает не только их сочленение, но и отклик одного на другое, что и есть призрак смысла. Что может быть прекраснее, чем обнаружить в реальном повседневном скучном бессобытийном существовании легкое касание самого великого фокусника, который помещает нашу жизнь в рамки искусства? Такое случается только раз-другой за всю жизнь и носит название чуда.

Впрочем, открытие, что форма есть способ придания смысла совпадению, вытесняется другим открытием, а именно, что способность продвигаться вперед через многочисленные отступления — обсуждать сам процесс обсуждения — сама по себе наполнена смыслом и приобретает взрывной характер при перенесении ее в будуар, поскольку она косвенно эротична. Именно это и происходит примерно двадцать минут спустя между Жаном-Луи и Мод. Подобная искренность, подобное самокопание, снятие всех покровов только в спальню и может привести. Речь идет даже не об искренности, хотя все признаки искренности налицо: все очень задушевно и интимно, разговор полон исповедальной грации, с которой влюбленные открываются друг другу в постели, но при этом между персонажами сохраняется настороженная дистанция. Нам, по сути, кажется, что они флиртуют. На каждой истине стоит печать причуды и искусственности, в самые спонтанные и сбивчивые признания вторгается элемент простроенности. «Скажи всю правду, но не в лоб. Обиняком, к примеру…» — Эмили Дикинсон. Я никогда не смотрел на это в таком ключе. И никогда не говорил про желание в тот момент, когда оно мною завладевало.

Мне не хватало таких разговоров, как разговор Мод и Жана-Луи, хотя я никогда и ни с кем так не разговаривал. Я завидовал прозрениям Жана-Луи и Мод, их мудрости, их заносчивым заблуждениям, их бесстрашному стремлению проанализировать и заанализировать каждый нюанс желания и жжения, а потом вернуться вспять и тут же выложить всю подноготную тому самому человеку, который вызвал у них это смутное желание и жжение. Им никогда бы и в голову не пришло, что их четко сформулированные признания вовсе не расчищают путь к страсти, они в итоге погасят ее пламя и встанут на ее пути. Возможно, слова их прозвучали слишком рано и зашли слишком далеко, тогда как тело, подобно скрюченному застенчивому бродяге, превратилось в обманутого статиста, забывшего свой текст.

При этом они всего лишь заполняли вежливым разговором лакуны смущенного молчания. Сама речь порождала суррогатные удовольствия. Она не рассеивала страсть, не ставила ее на паузу; она просто давала ей возможность высказаться, подумать. В этот момент — возможно, только в этот момент — можно было с полным правом сказать, что желание способно сделать человека более цивилизованным.

Вот только, дабы положить конец всем этим наслоениям разговоров и уверток, настал момент, когда Мод посмотрела на Жана-Луи и свела все его поступки в эту ночь к одному-единственному слову: «Идиот».

* * *

В рождественский вечер Видаль привозит Жана-Луи поужинать к Мод. Это их первая встреча. Разговор заходит о Паскале. Беседа одновременно легковесна и серьезна, и Мод, и Видаль поддразнивают Жана-Луи по поводу его ханжеской приверженности католицизму. Потом Мод надевает футболку и залезает под одеяло в своей кровати в гостиной, явно наслаждаясь присутствием двоих мужчин в ее салоне, прекрасно зная, что воспроизводит ритуал, которых был в ходу у precieuses XVII века. Но вот вечер подходит к концу, Видалю пора уходить. Жан-Луи говорит, что и ему пора уходить, но снаружи снегопад, его уговаривают остаться на ночь у Мод. Как богобоязненный католик, он сразу начинает испытывать неловкость, поскольку подозревает, что у Мод на него есть собственные планы, — и тут Мод говорит, чтобы он не переживал: если хочет, он может спать в другой комнате. Вскоре после ухода Видаля Жан-Луи действительно говорит, что хотел бы лечь спать, и спрашивает, где эта другая комната, — и ему, по сути, сообщают, что «другой комнаты» не существует. Более того, Мод добавляет в типичной своей дерзкой озорной искрометной манере: Видаль, когда она предлагала Жану-Луи остаться, прекрасно знал, что в доме нет «другой» комнаты, — чем и объясняется хмурость и поспешность его ретирады. А вот женщиной, которая действительно предложит Жану-Луи другую комнату в своем пустом общежитии, будет не Мод, а его будущая жена Франсуаза.