В субботу, пока Джамаль бросал живых кузнечиков Жозефине (у меня волосы дыбом от одного только воспоминания об их дёргающихся антенн-ках), Виктор настоял, чтобы я рассказала, о чём мы говорили с мадам Шмино. Я сказала правду: что она дала мне совет; что я никогда не была примерной ученицей, но в этом году достигла дна; что я не умею выстраивать мысли друг за другом — короче, что в голове у меня каша.

— Ну с твоим отцом и прочей фигнёй ничего удивительного, — прокомментировал Джамаль.

Слово за слово, и Виктор поведал нам о своей матери, которая легко впадает в депрессию.

— Она неделями может лежать в кровати. Когда счёт идёт на месяцы, моя сестра бесится и начинает названивать ей каждый день, будто её дочерние домогательства помогут. Такая дура! Отец спит на диване с тех пор, как мы переехали. Так что ночью я просыпаюсь и иду проверять, дышит ли мама. Пересчитываю таблетки снотворного в аптечке.

Так мы узнали о существовании его сестры: на десять лет старше, которая учится в докторантуре, и не где-нибудь, а в Оксфорде, и зовут её Маржори. Могли бы назвать и получше. Виктор показал нам фотографии; они совсем не похожи, что логично. У них разные отцы. До меня долго доходило. Мама Виктора — профессор филологии, работает в университете. Похоже, урвать местечко в Париже — настоящая война, которую она выиграла, однако битва забрала все её силы.

И тут я вспомнила о своей маме: она похожа на заложника, который провёл три месяца в подвале. Однако она не срастается с кроватью, а клеит записки на зеркало и вырезает фотографии. Это тоже депрессия или как?

На мой вопрос Джамаль с Виктором глубоко вздохнули в знак своей некомпетентности.

Наконец Джамаль тоже рассказал нам о своей маме. У него было море фотографий.

— Она была художницей. Тётя начала свой бизнес благодаря маме. Теперь она торгует произведениями искусства, но тогда была никем. Мама рисовала с тех пор, как ей исполнилось восемь, и была очень талантлива, даже прославилась. Именно она перевезла тётю в Париж и заставила учиться в Школе Лувра.

Его мама была очень стройной брюнеткой с миндалевидными тревожными глазами и высоко поднятыми, красиво очерченными чёрными бровями. Та же широкая улыбка, что и у Джамаля, — на фотографии удалось запечатлеть какую-то статичную грацию.

— Когда-нибудь я вам покажу комнату, где хранятся её картины.

— Твоя тётя, случайно, не знает никого из галереи «Левиафан»?

— Могу спросить, но не думаю: она работает с антиквариатом.

Вот так «выгодно» для себя я сменила тему разговора, однако поняла это гораздо позже — само сочувствие.

В воскресенье днём я не выдержала и рассказала им о своих играх с толковым словарём.

— У меня есть идея! У меня есть идея! — засуетился Джамаль.

Он взял листок и попросил меня написать существительное в единственном числе. Какой-то бред, но я подчинилась и завернула бумажку, чтобы спрятать написанное слово. Виктор добавил глагол в третьем лице единственном числе: так мы продолжали вслепую, а потом развернули листочек: «Стиральная машина блюёт зубами под мостом с цветами».

Ровно в эту секунду родилась наша традиция — «Изящный труп» [4] .

И мы провели остаток дня за этим занятием.

Иногда «труп» был испорчен, фраза звучала фальшиво, а выражение получалось тяжёлым и вязким — такое никому не нравилось. Но когда случай прекращал капризничать и благословлял наше дело, мы орали от радости и волшебного результата.

Я придумала записывать такие фразы в специальный блокнот.

Повеселев от этого нейронного фейерверка, я решила рассказать парням о Фантине, её волосах и зубах.

Знаю, что не следует так делать, но не могу не сравнивать: с Элоизой я никогда не переживала таких насыщенных моментов. Она предпочитала болтать о косметике.

Ужас. Я говорю о ней в прошедшем времени

Один раз у Виктора зазвонил телефон, и он удалился: его голос резко изменился, и я знала, что это была Адель. Такая тёплая, даже… интимная интонация. Мне показалось, что моё сердце обрабатывают овощечисткой.

— Хочешь чаю?

Я последовала за Джамалем на кухню. Его голос звучал тускло.

Виктор показался минут через десять.

— Адель приедет на Новый год в Париж!

— Супер! — воскликнула я как можно радостнее.

— А! Наконец-то мы с ней познакомимся! — добавил Джамаль.

И мы обменялись странными подмигиваниями.

Ну вот и вся история, завтра в школу. На дворе ночь, 1:27. Изидор улёгся под дверью в мою комнату и испускает тихую прерывистую череду пердежа, врывающегося ко мне внутрь. Ненавижу этого пса.

Я и забыла, что Элоиза уезжала в Испанию. Моё лицо бледное, как гипс, а её — загорелое, как све-жевыпеченная булочка. Однако это единственное, что я заметила, потому что она шагала в пятнадцати метрах впереди, прилипнув к пустоголовому Эрванну. Я замедлилась, чтобы случайно не поравняться с ними, и подождала, пока они зайдут в Питомник, прежде чем проникнуть внутрь.