Скорее бы сдать экзамены и свалить из этого депрессивного гнезда. Может даже, получится снять двухкомнатную квартиру с Элоизой…

Брюнетка лет пятидесяти в приталенном костюме приблизилась к нам беличьими шагами. Едва волоча ноги, ученики потащились за ней. Двухметровый здоровяк чуть не выбил мне глаз, пока убирал телефон во внутренний карман, но я всё-таки благополучно уселась, вцепившись в парту, словно утопающий в плот. Через какое-то время в классе повисла относительная тишина, и я осмотрелась.

Надежда умирает последней.

Может, мне чуть-чуть повезёт, и какой-нибудь парень с опозданием ворвётся в класс, и от его сияния померкнут лампы.

— Привет!

Очнувшись от этих зефирных мыслей, я подняла голову в поисках своего собеседника: незнакомец уселся справа. Незнакомец, которого я не знаю, если не ясно.

Я превратилась в камеру видеонаблюдения, вроде ЭАЛа [2] из «Космической одиссеи 2001 года», только с ресницами, а то чёрный пустой глаз — это всё-таки жутко. У новичка жёсткие каштановые волосы, ореховые глаза, а ресницы — кстати о них — дали бы фору даже опахалам Бетти Буп (может, он использует щипчики для завивки каждое утро?). Вокруг шеи новичка был повязан шарф цвета морской волны, а на щеках пробивалась лёгкая щетина. Он наблюдал за мной. Видимо, сказав: «Привет!», он надеялся на ответ.

Мечтать не вредно.

— Добрый день, меня зовут мадам Шмино, я ваш классный руководитель! — произнесла брюнетка.

Поднявшись на кафедру, она положила портфель на стол, повернулась и осмотрела ряды, поглаживая висевшие на груди очки.

— Я преподаю философию.

Я посмотрела на часы.

Оставалось пятьдесят четыре минуты.

Не помню, что изрыгала словесная магма Элоизы, похожая на извержение Везувия, скажу лишь, что имя Эрванн прозвучало тридцать один раз.

Я считала.

Хотелось бы мне телепортироваться на далёкую планету, где растут деревья и гигантские цветы, в которых копошатся голубые птицы, где прогуливаются странные жирафы с мягкими шеями и никаких тебе Эрваннов.

Мне нужен перерыв.

Всё-таки Элоиза не злюка: она всё-таки спустилась со своего зефирного облака и перестала повторять волшебное имя.

— Именем золотых спагетти, ты явно не в своей тарелке, Дебо! Это всё из-за одноклассников?

— Нет…

Когда мы с Элоизой ещё учились в колледже, то, чтобы выражать удивление или даже ужас, придумали разные выражения, как в книгах фэнтези, которые я просто обожаю. Мы их насочиняли штук двадцать за день, но три остались до сих пор: «именем гнилого одеяла тётушки Полетт». Полетт — двоюродная бабушка моего отца, живущая в покрытом плесенью доме в Нормандии, мы иногда приезжали к ней погостить на выходные. Там буквально всё проплесневело. Грибком заросли стены, унитазы, ванная, всё в холодильнике — плесень просто везде. В доме было настолько влажно, что по утрам мы просыпались на мокрых простынях, вода была на кровати и прикроватных тумбочках. А одеяла тётушки пропахли гнилью. Второе выражение: «именем жёлтой черепахи мадам Сперкук». Она была соседкой Элоизы и владела террариумом размером с половину гостиной — такому любой зоопарк бы позавидовал. Там были пластиковые камни, более-менее зелёные растения, однако проживала в террариуме лишь одна-единственная сморщенная черепаха — забыла, как её звали. Мадам Сперкук брала животное в такие же сморщенные руки и разговаривала с ней часами, напевала песенки Мишеля Сарду, пока черепаха молча пережёвывала салат. И последнее выражение, по порядку, но не по значению: «именем золотых спагетти!». Я уже не помню, откуда оно взялось, однако никогда не забуду, как в первый раз произнесла его дома. Я была тогда в пятом классе и как-то за полдником выдала его, отчего мама подпрыгнула:

— Это ещё что за выражение?

— Мы с Элоизой придумали, — ответила я, грызя чёрствый хлеб.

— Я запрещаю тебе его использовать!

Открыв рот, я вылупилась на неё.

Мама снова что-то проворчала и собралась уже выйти из кухни, но я настояла:

— Если хочешь что-то запретить, объясни хотя

бы почему! Насколько я знаю, в этом выражении нет никаких ругательств.

Мама обернулась и, поджав губы, сухо вздохнула:

— Оно слишком фаллическое.

— Слишком… фаллическое? — повторила я, будто так стало бы понятнее.

— Да. Почему сразу не сказать «золотой писюн»? Или «платиновый член»?

— Платиновый ч… Можешь объяснить, что такого фаллического в спагетти?

— Да всё!

— Но я же не имела в виду сухие спагетти! — пыталась я оправдаться, опешив.

Я могла сколько угодно упрашивать маму подробно объяснить, что общего между пенисом и спагетти (варёными и сухими), но она и слышать ничего не хотела. Я ходила за ней по пятам с ручкой и блокнотом даже к туалету, чтобы нарисовать схему, но ничего не сработало: больше я не упоминала о золотых спагетти дома. Однако в колледже мы себя не ограничивали — и, думаю, реакция мамы сыграла в этом не последнюю роль.

Конечно, теперь мы учились в лицее, и Элоиза больше не пользовалась этим выражением прилюдно. Но меня всё устраивало.

Элоиза приобняла меня за плечи своей рукой танцовщицы. Мои руки больше напоминали лапы орангутанга.

— Тебя бесит моя трескотня об Эрванне?

— Слегка.

— Ладно, обещаю, что постараюсь успокоиться.

Остановившись посреди тротуара, Элоиза закрыла глаза и подняла руки вверх.

— Я погружаюсь в ледяную лагуну, наполненную водой, голубой, словно глаза Эр… Начну заново: погружаюсь в лагуну, тело остужается, и распаренный мозг вместе с ним. Вдох, выдох. Всё, мне уже лучше. — Элоиза приоткрыла накрашенные блестящими тенями веки. — Что-то ещё?