Я рассмеялась.

«Моя голодная рука думает о маках Жаклин, море зеленеет в своём лоне».

— Озабоченные! — проворчала Элоиза.

— Джамаль нам так и не рассказал, кто такая Жаклин! — хохотала я.

— Да никто! Просто имя такое пришло в голову!

— Не выдумывай. Никому не приходит в голову имя Жаклин просто так. Ты грязный извращенец, и точка. Я всё расскажу Гертруде.

Я наблюдала за людьми, которые бесстыдно хватали закуски с подносов: они ели, глотали, но кто-то всё-таки смотрел на работы. Некоторые ими восхищались.

Мама расцвела. Всё потому, что она творила и у неё появилась цель. Сегодня она улыбалась — она, которая не любит людей, — и прыжком уверенно погружалась в этот галерейный бассейн. Она несла себя.

Я искала её. Она подошла к другой работнице галереи, брюнетке, которая думала, что мама уборщица. На всех парах я пронеслась между поглотителями закусок и молниеносно перехватила её:

— Мама!

— Да?

— Хочешь, я позвоню папе?

Она недоумённо уставилась на меня, удивившись такому предложению.

— Ему будет полезно узнать, понять. Так сказать, получить ответы, ему станет легче, — затараторила я от страха, что она меня перебьёт.

Брюнетка подошла к нам.

— Анна!

— Минуту!

Затем мама прошептала тихо-тихо мне на ухо: — Позвони ему. И пригласи поужинать вместе.

Джамаль, Виктор и Элоиза ушли через сорок пять минут.

У меня даже живот скрутило при виде удаляющейся троицы.

Виктор ускользнул сквозь пальцы.

Такова жизнь.

Я проиграла.

Я чувствовала себя мешком цемента, брошенным на асфальт.

Нет, я — солнце.

Я тоже хочу сиять.

Папа уже пробирался через толпу.

Я обняла его.

Он не произнёс ни слова.

Просто остолбенел, пока я его таскала от одной картины к другой, стараясь избегать мамы.

Официант в белой форме протянул ему бокал шампанского, но папа отказался.

Он спасся бегством.

Я последовала его примеру.

Мы ждали маму в ближайшем кафе.

Папа побледнел. Можно было подумать, ему только что сообщили, что он последний человек на Земле.

— С каких пор она делает коллажи?

— Понятия не имею.

Он уронил лоб на ладонь, опершись локтем о столик отменного бара, в котором мы приземлились.

— Как стыдно… Какой я ужасный муж.

— Мама такая загадочная не по твоей вине.

Он сделал глоток пива и вытер лоб платком — мой лорд.

— Может, и нет… А может, и да. Мне же нужно кому-то пожаловаться. Если никто не слушает, можно надолго замолчать.

Пиво было восхитительное: горькое и прохладное.

Папа взял каталог, прочёл текст и поджал губы, листая брошюру.

— Эти картины похожи на неё. Измученные, светящиеся, насыщенные, потрясающие. Они и есть твоя мама.

Так мы и сидели, не говоря больше ни слова.

Я погрузилась в эту особенную атмосферу ночного Парижа с его элегантными прохожими, шёлковыми декольте, слишком белыми улыбками, стильными банкетками, на которых томно откровенничают посетители, пуская путаный мерзкий дым сигар сквозь бамбуковые перегородки террас.

Прислонившись к мягкой спинке стула, я забылась.

Мама вошла в кафе в десять минут одиннадцатого.

— Простите.

Папа подскочил и неловким движением руки опрокинул бокал, из которого тут же полилось пиво.

— Блин!

— А я и не знала, что опрокидывать стаканы — это теперь семейный вид спорта, — заметила я и воспользовалась моментом, чтобы рассказать маме о падении моего смуэи в другом ресторане. Заполнять пустоту. Увиливать. Нельзя сразу переходить к главной теме.

— Может, пойдём домой? — спросила она.

— Наверное, мне лучше не стоит, — выдавил из себя папа.

Он предпочитает нейтральную территорию. Мама села рядом.

Она заказала пиво и откинулась на обитую бархатом спинку стула. Рядом со мной. Напротив папы.

Она рассматривала его и улыбалась.

Мои родители.

Которые никогда больше не будут жить вместе.

— Когда мы с тобой познакомились, я училась на первом курсе филологического.

Мама бросилась сразу с места в карьер.