Две недели спустя я переступила порог незнакомого лицея. Ладони были мокрые, как дремучий лес после месяца дождей.

Я стояла у стены.

Первый экзамен — философия.

Я так переживала, что выключила телефон раньше положенного часа и пряталась в туалете до последнего момента. Если вдруг встречусь с Виктором — точно отвлекусь и всё завалю. Сама мысль о том, что он совсем рядом, — пытка.

На обмякших, словно пюре, ногах я добрела до своего класса.

Отыскала свою парту.

Положила вещи.

Села.

Вытерла подмышки бумажным платком.

Мой сосед заметил это и отодвинулся на несколько сантиметров — будто поту меня заразный.

Увидев задание, я поперхнулась и чуть не задохнулась.

Вы серьёзно?

«Нужно ли человеку искусство?»

Я три раза перечитала вопрос, чтобы убедиться, однако с первого раза все было понятно.

Не хочу загадывать, но, похоже, теорема непрухи отступила.

Несколько недель я бродила этими туманными тропинками, где царит адреналин.

Я часами горбилась над своими записями, мозг закипал, все мышцы сводило, я объедалась шоколадом и проводила по пять часов под душем, чтобы прийти в себя.

После каждого экзамена я тут же сбегала домой.

Чтобы оставаться в этом состоянии.

Обменялась парой сообщений с Джамалем. Он мне очень помог: таскался в лицей с Виктором, оставив мне свободу перемещений в стиле отшельника.

Элоиза набрасывается на ответы после каждого экзамена.

А я нет.

Слишком страшно.

Выйдя с последнего экзамена, я прищурилась на солнце. Даже Дракуле такое не под силу. Спустя три века столбняка я всё-таки выбралась из склепа.

Джамаль позвал меня, однако я лишь помахала ему и сбежала.

По дороге домой я отправила ему сообщение из автобуса: «Прости. Это слишком тяжело. Я не могу видеть Виктора».

Мне потребовалось тринадцать минут, чтобы подняться по лестнице.

Мамы не было дома.

Она пошла в галерею на встречу с кем-то там — сообщила спешно нацарапанная записка.

Я до сих пор не привыкла, это странно: мама выставляется в галерее.

Можно подумать, у меня теперь новая мама.

В одежде я нырнула под одеяло.

Год окончен.

Всё.

Виктор вернётся к Адель, проведёт с ней какую-то часть своей жизни. Он, словно лиана, обвился вокруг меня, и чтобы от него избавиться окончательно, надо выпутаться полностью: все руки и ноги, каждый пальчик.

Фиговый из меня садовник.

Придётся попотеть.

Я плакала, почёсывая Изидора за ухом.

Мама вернулась домой, лучась энергией:

— Ах, ты никогда не догадаешься, что со мной сегодня произошло!

— Это точно, с тобой никогда не знаешь, чего ожидать.

— Один парень купил четыре картины. Четыре!

— А они разве не стоят по несколько тысяч евро каждая?

— Именно. Сама не понимаю.

— Может, он эмир?

— Нет.

— Русский коллекционер?

— Опять нет!

— Тайный поклонник?

— Мечтать не вредно.

— Да кто же?

Мама равнодушно фыркнула:

— Какой-то адвокат, друг Ирины, вкладывается во всё, что только под руку подвернётся. Он заходил к ней сегодня утром и был поражён.

— Как его фамилия?

— Лувиан.

Я замерла.

— Да ладно!

— Что такое? Говорю же, его фамилия Лувиан!

Я приподняла бровь.

— Лувиан?

— Да, Лувиан.

Мама вытаращилась на меня.

Чёрт, это происходит на самом деле.

Я взорвалась от смеха.

— Ха-ха-ха! Вот это ПРИ-К0Л!

— Что?!

— А тебе его фамилия ничего не напоминает?

— А должна?

— Ну да, я же твоя дочь, у нас одна фамилия.

— У нас как-то не зашёл разговор об отпрысках. А ты его знаешь?

Я вкратце рассказала ей о непростых взаимоотношениях с психичкой Таней, о её характере, заносчивости и, конечно, о том, как она треснула меня на глазах у всех.

— Так вот о чём были те странные сообщения в день выставки!

— Ага.

Мама помрачнела.

— Думаешь, он купил картины, чтобы как-то извиниться?