Тед ступил на порог и запел:

– И будут синие птицы, белые башни Дувра.
– Потом спросил: - Ну как старик-то?

– Вы о нашей маленькой дискуссии, да?

– Это ты оставь при себе, как и договорились, - сказал он, шагнув мимо меня в дом.

– До следующего футбольного матча, да?

Он пошел в кухню, где мама заталкивала в духовку воскресный обед отбивные. Он увел её в сад, и, по-видимому, спрашивал, как дела. Другими словами, что там у папы с Евой и буддийским бизнесом. А что могла ответить мама? Все в порядке, и не в порядке. Улик нет, но это не означает отсутствия преступления.

Разобравшись с мамой и не растеряв делового пыла, Тед направил стопы в спальню, к папе. Я - следом, хотя он и попытался захлопнуть дверь перед моим носом.

Папа сидел на кровати, на белом стеганом покрывале, и чистил ботинки моей старой полинявшей распашонкой. Папа терпеливо и старательно надраивал ботинки, все десять пар, каждое воскресенье. Потом чистил щеткой костюмы, выбирал рубашки на всю неделю - один день розовая, другой - голубая, следующий - лиловая, и так далее, подбирал запонки и продумывал галстуки, которых было у него не меньше сотни. Он был всецело поглощен этим невинным занятием и удивленно обернулся, когда хлопнула дверь, и огромный, пыхтящий Тед в черных ботинках и мешковатом зеленом свитере с растянутым воротом ввалился в комнату и заполнил её до отказа, как лошадь - тюремную камеру, нарушив одиночество папы, который по сравнению с ним казался маленьким мальчиком. Они смотрели друг на друга, воинственный и неуклюжий Тед и папа в белой майке и пижамных штанах, его бычья шея плавно переходила в великолепную грудь и отнюдь не великолепное брюшко. Но папа не возражал против гостей. Он любил, чтобы люди приходили и уходили, чтобы дом был полон шума и суеты, как в Бомбее.

– А, Тед, будь добр, ты не мог бы взглянуть?

– На что?

На лице Теда явственно обозначилась паника. Каждый раз, входя в наш дом, он говорит себе, что на сей раз его ничто не заставит чинить всякую рухлядь.

– Да вот, чертова дрянь не хочет работать, - сказал папа.

И подвел Теда к шаткому столику у кровати, где стоял его проигрыватель - эдакая квадратная страхолюдина, обтянутая дешевым фетром, с крошечным микрофоном на передней панели и хрупкой вертушкой для долгоиграющих пластинок, которую пересекает длинная палка с иглой на конце. Папа кивнул на штуковину и сказал Теду примерно таким же тоном, которым он, наверное, разговаривал со своими слугами.

– Я прямо в отчаянии, Тед. Не могу послушать ни Ната Кинга Коула, ни "Пинк Флойд". Помоги мне, пожалуйста.

Тед таращился на проигрыватель. Пальцы у него были толстые, как сосиски, ногти сплющенные, в кожу въелась грязь. Я попытался представить его руки на женском теле.

– А почему Карим не может этого сделать?

– Он бережет руки для больных, которых будет оперировать, когда станет врачом. К тому же он совершенно никчемный балбес.

– Это точно, - сказал Тед, воспрянув духом от этого оскорбления.

– Конечно, эта никчемность ему простительна.

Тед с подозрением взглянул на папу: к чему это он клонит? Я притащил из машины Теда отвертку, он сел на кровать и уставился на неразобранный проигрыватель.

– Меня к тебе Джин послала, Гарри...
– дальше Тед не знал, что сказать, а папа ему помогать не стал.
– Она говорит, что ты буддист.

Он произнес слово "буддист" как произнес бы "гомосексуалист", если бы ему вдруг пришлось это сделать. Впрочем, никогда не приходилось.

– Что значит буддист?

– Ну все эти глупости с разуванием - тогда, в Чизлхерсте, - парировал Тед.

– Тебе было противно меня слушать?

– Мне-то? Не-ет, я кого угодно буду слушать. А вот у Джин аж в животе поплохело.

– Почему?

Папа смущал Теда.

– Не привыкла она к буддизму. Это должно прекратиться! Все, что с тобой сейчас происходит, должно немедленно прекратиться!

Папа погрузился в типичное для него коварное молчание, просто сидел, соединив большие пальцы, застенчиво склонив голову, как ребенок, получивший нагоняй, но в душе уверенный в своей невиновности.

– Так ты прекратишь, или что мне сказать Джин?

Тед распалялся. Папа продолжал сидеть неподвижно.

– Скажи ей: Гарри - ничтожество.

Это лишило Теда последней уверенности. Проиграв по всем статьям, он жаждал драки, хотя руки у него были заняты деталями проигрывателя.

Потом папа с умопомрачительной резвостью сменил тему. Как футболист, пробивший защиту противника длинным, низким пасом, он принялся спрашивать Теда, как продвигается бизнес, и как вообще дела. Тед вздохнул, но лицом просветлел: эта тема была ему больше по душе.

– Работа тяжелая, очень тяжелая, с утра до ночи.

– Правда?

– Работа, сплошная работа, чертова работа.

Папе было не интересно. По крайней мере, так казалось.

А потом он сделал нечто невероятное. Думаю, он и сам не догадывался, что собирается это сделать. Встал, подошел к Теду, положил руку ему на затылок и притянул к себе, так что нос Теда уперся в папину грудь. Минут пять, не меньше, Тед сидел в таком положении с проигрывателем на коленях, а папа смотрел ему в макушку. Потом папа сказал: