И тут девочка начала напирать – челюсть выдвинута вперед, и еще от нее исходит жар битвы, кислый и вонючий. Девочка окидывает Озомену взглядом – белки ее глаз бегают то вниз, то вверх с такой скоростью, что обзавидуешься. Решив, что ее соперница не дотягивает, чтобы сразиться с нею, девочка злобно шипит и уходит прочь в сопровождении своей свиты.

– Вот это да! – восхищенно говорит Обиагели. – Ты даже не свалилась. Ухватила-таки змею за хвост.

– Ага, – соглашается Нкили, но голос у нее какой-то тоненький и тревожный.

Озомена выдыхает, у нее все поджилки трясутся. Вся храбрость куда-то улетучилась.

– А ну-ка, начни сначала, – говорит мама.

И я снова повторяю свой рассказ. Мама слушает, с нее даже сонливость спала. Она сидит рядом, дышит на меня, и я чувствую затхлый запах из ее рта. Я уже сто раз все рассказала, и уже прокукарекал хозяйкин петух, но мама все не отстает, хотя я ужасно хочу спать. Она задает мне массу вопросов: когда я повстречалась с духом, как он был одет, какой издавал запах и что принес для меня?

Под конец она говорит:

– Ты у меня умница.

Это значит, что она услышала все, что хотела. Голова моя клонится к подушке. Мама молча лежит рядом и смотрит в потолок, обдумывая услышанное.

– Это хорошо, что ты ни на что не согласилась. Когда он вернется, я сама буду иметь с ним дело. Это ж надо, какая наглость! Когда был жив твой отец, эта козявка даже бы не посмела бросить взгляд в твою сторону, не то что заговорить.

Вспомнив про папу, она снова погрустнела. Я лежу, положив голову ей на грудь. Мама шумно дышит, она уже где-то далеко-далеко в своих мыслях. Подвинув меня, она встает, чтобы немного походить по комнате, но у нее совсем мало сил. Я беру ее за руку и помогаю вернуться в кровать.

– Оджиуго так и не возвращалась? – спрашивает она.

Я качаю головой. Мама с присвистом втягивает воздух, она расстроена.

Когда мы ехали сюда, у мамы совсем не было сил. Мы сидели втроем в конце автобуса, мама положила голову на колени тетушки Оджиуго, и та жалела ее как ребенка, потому что между ними разница в двадцать лет. Не хочу даже вспоминать, как приехал потом муж тетушки, чтобы забрать ее. Он говорил ужасные вещи. Мама тогда спала, и рот у нее был приоткрыт, а дядюшка Нгози зло поглядывал на нее. Помню, как отодвинула мамины ноги от края кровати и укрыла их покрывалом. И уж тогда дядюшку Нгози прорвало.

– Так значит, теперь она вспомнила, что ты ее сестра, а? Когда они были богаты, разве она приглашала нас в дом, разве угощала нас? Ее муженек крал деньги направо и налево, а нам доставался шиш. А ты в это время, между прочим, корячилась на ферме. А они спали на водяной кровати и ели золотыми ложками.

Тетушка Оджиуго замахала руками, умоляя его взглядом замолчать. И тогда дядюшка Нгози взял и сплюнул через порог.

– Почему я должен молчать? Из-за нее? Она уже не такая маленькая, пусть услышит правду о своем папочке. Со временем и она станет такой же. От змеи может родиться только змея.

Я понимала, что он врет, вот дурак, он просто врал и не краснел. Какая еще водяная кровать? В нашем доме не было ничего подобного. Мы пользовались такими же матрасами, как и все остальные. Помню, папа говорил, что у дядюшки Нгози завидущие глаза. Даже если б папа ополовинил свои деньги, отдав их дядюшке Нгози, тому все равно было бы мало. Вот такой он человек – вечно завидует. И как тетушка Оджиуго вышла за такого? Думаю, вся беда из-за недостатка образования. Вот если я не продолжу учебу, стану такой же темной, как и он.

Видать, дядюшка пил воду горьколиста [54] , потому что он вдруг начал портить воздух, а тетушка заверещала и потребовала, чтобы я ушла – мол, ей надо поговорить с мужем наедине. Я вышла, а он так орал, что мне каждое слово было слышно. Речь его резала ухо, но тетушка Оджиуго удивила меня еще больше, я видела по ее лицу. Ладно бы ее муж с его грязными планами насчет меня (так судачили люди). Но чтобы тетушка… Она пыталась закрыть его рот рукой, говорить потише, и я понимала, что на самом деле она верит во все эти гадости про моих родителей, но просто не хочет позора для семьи.

И вот сижу я возле дверей и слушаю все это. Голос дядюшки Нгози подобен пестику, гремящему в ступке, тетушка же говорит тихо, вкрадчиво. Потом они оба замолчали, и дядюшка издал какой-то странный звук.

Наконец они вышли из дверей, дядюшка вытирал рот, а тетушка поправляла завязки на своем платье с запахом. И по ее глазам я поняла, что она бросает нас, уезжает с мужем навсегда. Вечером, ложась спать, я увидела, что дядюшка Нгози выплеснул свой гнев, плюнув на наш пол, какая гадость. Я убрала все тряпкой и вернулась в кровать. Первый раз я спала на подстилке, потому что маме тесно и она брыкается во сне. Поэтому у родителей и была огромная кровать – они даже специально ходили на фабрику и заказывали матрас нужной ширины. Эту кровать потом забрал дядя Оби как старший из братьев. Я слышала, будто кровать не пролезла в дверь, вот и спрашивается, зачем было увозить ее.