Глеб познакомился с Андреем на дне рождения у Емели, Миши Емельянова. Это случилось как раз вечером того дня, когда Глеб впервые за год увидел солнце. Ни Миши, ни Вити Абрамова, ни других ребят Глеб не встречал уже много лет: сразу после выпускного вечера он перестал с ними общаться — слишком неприятные остались воспоминания. К тому же летом поехал в Крым отмечать поступление в институт и познакомился с Таней: началась другая жизнь, где не было места ни старым матшкольным друзьям, ни факториалу четверки, ни даже воспоминаниям о том, как еще в третьем классе Глеб прочел, что в древнем Вавилоне была двенадцатиричная система счисления. Двенадцать — красивое число, куда лучше десяти, принятого в качестве основания системы счисления у нас. Вроде бы потому, что древние люди считали на пальцах. Но идея основывать систему счисления на количестве пальцев в те времена казалась Глебу изменой чистоте математической абстракции, чтобы не сказать просто — глупостью. Последние десять лет, впрочем, ему казалось глупостью всерьез обо всем этом думать.

Услышав про четыре факториал Глеб как-то сразу вспомнил то время, когда учился в пятой матшколе. В Москве было три пятых школы: обыкновенная и две «спец» — языковая и математическая. Никогда не думал, сказал себе Глеб, что придется это вспоминать.

Звонок у двери отсутствовал, как Андрей и предупреждал, так что Глеб толкнул дверь. В прихожей стояла невысокая шатенка в яркой полупрозрачной юбке и черной маечке. Девушка чем-то напоминала Таниных подруг, которых Глеб не видел со дня развода — и только сейчас он понял, что немного по ним скучает. Еще он увидел невысокого парня в немного мятом темном костюме, с небольшой шапочкой, прикрывающей затылок. Глеб смутно помнил, что это какой-то ритуальный еврейский головной убор — талес? Цимес?

— Привет, — сказал парень Глебу и, протянув руку, представился: — Арсен.

— Снежана, — сказала девушка, и Глеб сразу подумал, что даже его собственное имя прозвучит теперь как-то заурядно.

— Глеб, — представился он и тут же спросил, — а где мне Андрея найти?

— Во второй боковой, — сказал Арсен, — как всегда.

Снежана засмеялась и чуть толкнула Арсена в грудь:

— Он тут раньше не был, как же он найдет?

Глеб кивнул. Арсен, направляясь к двери, сказал:

— Твоя очередь быть Ариадной, мать. — Девушка на секунду замешкалась, а Арсен, чмокнув ее в щеку, добавил: — Бывай.

Он пожал Глебу руку, крикнул в приоткрытую дверь: "До встречи, Нюра Степановна", — и тут же покинул квартиру.

— Пойдем, — сказала Снежана. Глеб вошел за ней в большую комнату, где на столе стояли тарелки с остатками еды, были разбросаны компакт-диски и лежала стопка одинаковых книг. По привычке Глеб прочел название: "Семиотический подход к изучению наследия московско-тартусской школы", но легче не стало: лучше б какая-нибудь математика, там хоть слова знакомые. Аудиосистема в углу тихо пела песню на несуществующем языке — гзи-гзи-гзэо, — а на стене висел плакат международной конференции по объектно-ориентированному программированию. Глеб подумал, что там наверняка можно было бы встретить кого-нибудь из его уехавших одноклассников. Чувство дежа вю, возникшее, когда Андрей объяснял про 24, усилилось. Глеб простился с этим миром много лет назад и никогда не предполагал вернуться.

Вслед за Снежаной он вышел в коридор. Высокий улыбающийся блондин сосредоточенно курил у окна, стряхивая пепел в консервную банку. На нем были клешеные джинсы и рубашка с большим воротником. Эта одежда напомнила Глебу школьные дискотеки в седьмом классе: так одевался главный пижон и стиляга их класса Феликс Ляхов.

— Бен, Андрей у себя? — спросила Снежана.

Блондин пожал плечами и, широко улыбнувшись, кивнул головой вглубь коридора: мол, проверь сама, я не знаю. Еще раз глянув на Бена, Глеб удивился, как такой реликт мог дожить до 96-го года. Впрочем, подумал он, может, просто мода возвращается?

Коридор — как в любой старой коммуналке, Глеб в таких бывал пару раз в жизни. На первой двери Глеб заметил стикер с пятипалым листком и надписью "Legalize it — NOW!" На второй — приклеенная скотчем распечатка: собака сидит перед экраном компьютера, а внизу стандартным Courier написано "В Интернете никто не узнает, что ты @". Что это значит, Глеб не понял.

Комната оказалась крошечной, в углу стоял рюкзак, полный книг, — кажется, разных; на стуле валялась скомканная рубашка, два непарных носка и несколько старых пятидюймовых дискет. На полу — сумка с эмблемой MIT, россыпь трехдюймовок и матрас, рядом с матрасом — недопитая бутылка пива. Поверх не застланной постели в джинсах и майке с книжкой в руках лежал Андрей.

Глеб сразу вспомнил, как выглядела когда-то его собственная комната. Бардак в доме, объяснял он отцу, — признак человека, для которого математические абстракции выше реальности материального мира. Вот Свидригайлов говорил, что бесконечность — это банька с паутиной по углам. Не знаю, пижонил Глеб, счетную или континуальную бесконечность он имел в виду, но в любом случае именно бесконечность — символ математического совершенства. Чем больше видимый хаос, тем ближе ты к совершенству. Отец считал Глебовы рассуждения демагогией, а Таня в самом начале их совместной жизни просто заявила: если дома будет твориться такое, она соберет вещи и уйдет, потому что ее как взрослую женщину бесконечность не интересует, а интересует лишь конечный срок собственной жизни, которую глупо тратить на…

Когда она излагала это, Глеб довольно быстро перестал слушать — как отец переставал слушать его самого, — но слова про конечность жизни ему запомнились. Больше они об этом не спорили. Впрочем, через восемь лет Таня все равно ушла, но привычка поддерживать минимальный порядок осталась.

При виде Снежаны и Глеба Андрей поднялся.

— Привет, — буркнул он. — Типа, извини, что я не того еще.

Он надел носки, поискал глазами кроссовки — те обнаружились в дальнем углу. Потом поднял сумку, и, порывшись, достал контейнер для контактных линз.