— В каком смысле — пидоров? — немного обиженно спросил Глеб, гордившийся отсутствием гомофобии.

— В смысле — голубые, — ответил Андрей. — Черные голубые. Через неделю играют в «Пропаганде». Это такой клуб для продвинутой молодежи. А Шаневич, кстати, хочет «Мароккастам» и «АукцЫону» сделать совместный концерт.

— А Шаневич и концертами занимается?

— Мы тут типа всем занимаемся. Сейчас вот собираемся делать журнал про Интернет.

Офис — большая комната, на длинном столе вдоль окон — четыре компьютера. На экране одного Глеб рассмотрел картинку: миловидная блондинка, невысокая, но полненькая, нерешительно улыбается на фоне башен Старой Праги. В отличие от всей квартиры в офисе царила почти стерильная чистота — если не считать горы журналов у противоположной стены.

— Вот это будет твой, — Андрей кивнул на один комп.

— Честно говоря, — сознался Глеб, — я с Интернетом не очень… на старой работе у меня только почта была.

На самом деле, Глеб не работал уже полтора года, а почтой пользовался пять раз в жизни, когда приходил к Феликсу в институт послать е-мэйл Тане, когда она первый раз уехала во Францию. Глеб тогда еще не подозревал, чем все кончится — но уже чувствовал приближение апатии. Глеб хорошо помнил первую ночь без Тани: он вдруг понял, что последние восемь лет не спал один ни разу. Ему было неуютно на большой пустой кровати, полночи он проворочался и уснул только под утро.

— Ничего, обучишься, — сказал Андрей, — дело типа нехитрое. Поверь мне, через пять лет каждая домохозяйка будет серфить. Все просто: для почты есть Пегаска, там все понятно, а про Нетскейп я сейчас все объясню. Вот сюда пишешь урел, вот на линк кликаешь мышкой и переходишь по ссылке на другую страницу. Гипертекст, знаешь?

Глеб кивнул.

— А вот тут букмарки. Вносишь адреса, куда часто ходишь, чтоб руками не набирать. Я винды переустанавливал два дня назад, так что тут все чисто. А, нет. Смотри, уже кто-то типа попользовал, вот тебе и две закладки есть: "Марусины русы" и Snowball Home Page. Хоум пэйдж, хомяк по-нашему, — это такая страница, которую каждый себе может сам завести. Нормально?

— А что такое Snowball?

— Это типа ник Снежаны. А "Марусины русы" — это такие заметки о русском Интернете. А Марусина — это как бы Маша Русина, хотя на самом деле она не Маша, и не Русина.

— А кто?

Андрей пожал плечами.

— Не знаю. И типа никто не знает. Шварцер удавился бы, чтоб ее найти.

Удивительное все-таки дело эти старые песни. Вот раньше, когда слышал Визбора, всегда думал про Ирку, а недавно поймал себя на мысли, что воображает Марину. Хотя какое же она лесное солнышко, они же вдвоем и в лесу-то ни разу не были.

Михаил Емельянов, Глебов одноклассник, убавил громкость стереосистемы и снова набрал телефон Виктора Абрамова. Сотовый его бывшего одноклассника и нынешнего босса молчал уже три дня. А именно сейчас Абрамов нужен позарез.

Дело даже не в том, что сотрудники глухо роптали, намекая, что уже неделю назад пора было выплатить зарплату. Все знали, что бизнес есть бизнес, сегодня денег нет, завтра есть, да и задержки с выплатами обычно вполне переносимы: неделя, две — не то, что у бюджетников. Вот и в газетах пишут: в провинции по полгода денег не платят. Как же там люди живут? Емеля готов был терпеливо разъяснять ситуацию всем вместе и каждому в отдельности, но раз от разу сам он злился все больше: Абрамов приноровился уезжать в срочные деловые поездки, едва наступало время платить. Всякий раз заверял Емелю, что деньги придут в банк буквально завтра, а потом проходила неделя, и Абрамов как бы случайно возвращался как раз в тот день, когда нужная сумма оказывалась на счету. Емеля был почти уверен: шеф с самого начала знает, когда можно вернуться, и просто перекладывает на Емелю малоприятную обязанность успокаивать недовольных сотрудников.

Емеля открыл холодильник: повеяло ледяной пустотой. Зима, пустынная зима. Белое безмолвие. Все стремится к теплу от морозов и вьюг. Одинокий пакет молока стоял, как напоминание о Ирке. Емеля вспомнил звук льющейся жидкости, шуршание мюслей, белое море в глубокой тарелке, звяканье ложки, женский голос. И вдруг вспомнил ту пятницу, и это ударило, словно впервые.

Все сидели и, как всегда, смотрели "Белое солнце пустыни". И вдруг Емеля перехватил взгляд карих Ириных глаз из-под длинных ресниц, не предназначенный ему взгляд через стол, туда, где сидел Абрамов. Оба сразу поднялись, точно уже давно умели двигаться синхронно, точно тела их так притерлись друг к другу, что несколько метров пространства не могли разрушить эту связь. Продолжая глядеть на экран, где Абдулла готовил первый штурм, они направились к двери и словно бы лишь тогда заметили друг друга. Абрамов открыл дверь, и Ирка вышла, пьяновато покачивая бедрами. Юбка колыхалась чуть ниже круглых коленок, цокот каблуков по кафельному полу заглушал треск суховского пулемета и шепот голосов, повторявших каждую реплику. Емеля механически поднес стакан к губам, продолжая смотреть на закрытую дверь. Водка обожгла пищевод, и Емеля почувствовал, что взгляд его будто отделился от тела, проник сквозь дверь и поднялся по лестнице к курилке возле единственного окна их полуподвального офиса. Абрамов и Ирка стояли рядом, и Емеля внезапно почувствовал на губах сухой, обжигающий поцелуй и, словно он был одновременно мужчиной и женщиной, ощутил как набухают соски под купленным в Вене бюстгальтером. Слышал прерывистое дыхание, Иркин шепот "Прекрати, не сейчас". Вот она отстраняется, и еще прерывающимся голосом говорит: "Зажигалка есть?". Щелчок Zippo, ментоловый вкус во рту, мужские пальцы сжимают грудь, рука скользит по бедру. Оставь, сумасшедший, что ты делаешь. Недокуренная сигарета падает на пол, тяжелый, глубокий вздох — такой знакомый, столь громкий, что Емеля не понимает, почему его слышит он один. Не сейчас. Цокот каблуков, лязг двери. Ирка оборачивается, словно продолжает начатый разговор. Емеля уже не разбирает слов. О чем они могут теперь говорить? Оставь, сумасшедший. Не думай об этом. Не сейчас.

"Федор, Петруха с тобой?", — сказала Светка Лунева совсем рядом. Емеля механически повторил: "Убили Петруху, Павел Артемьевич, Абдулла зарезал", — и поднялся. Длинная сигарета с чуть тронутым помадой фильтром еще дымилась на полу. Он раздавил ее ногой, а потом долго смотрел в окно, выходившее в маленький бетонный колодец с решеткой наверху. Сквозь решетку виднелся остов черного дерева, едва освещенный желтым фонарем. Звуки выстрелов сюда не доносились.

Он вернулся в комнату, когда Луспекаев, побросав басмачей в воду, начал заводить мотор. В груди заныло, как в первый раз, когда он понял, что Верещагин вот-вот взорвется. Ирка сидела рядом со Светкой, но, словно почувствовав его взгляд, подняла голову и быстро глянула.

Он так и не узнал, когда Ирка поняла, что он понимает, — в этот момент или уже вечером, когда раздевалась в спальне, и ее руки на секунду задержались на застежке бюстгальтера. Ирка поймала его взгляд и ответила — полувопросительно, полупризывно, а Емеля, не говоря ни слова, отвернулся к стене.

Слова так и не были сказаны. Каждую пятницу Настасья брела в прибрежных волнах под девять граммов в сердце постой не зови, и кто-то пьяно ронял слезы, приговаривая: "Какой фильм, бля, какой фильм". Все шло по-прежнему, а через две недели Абрамов сказал, что едет на важный банковский семинар и хочет, чтобы Ирка, как главный бухгалтер, поехала с ним. Емеля только кивнул и пожал плечами, словно его это не касалось. Что поделать, разлуки, увы, суждены всем нашим встречам, подумал он. И только вечером, когда Ирка снова заговорила о командировке, Емеля сказал: "Пускай Костя эту неделю у моих родителей поживет", — а Ирка сказала: "Ну, если хочешь…", — хотя раньше всеми правдами и неправдами не подпускала Емелину маму к ребенку.